службы начинал пугать грешников муками ада, дырявый центральный купол станичной двухмаковой церквушки бесподобно наглядно иллюстрировал звуками пронизывающих его сквозняков слова попа. Даже у скорбных невест, всё ещё ждущих женихов с три года назад закончившейся войны, абсолютно чистых перед Всевышним, мурашки пускались наперегонки по всей коже. А те, кому было что вспомнить, съёживались невольно в тугой комок, пытаясь спрятаться от неминуемого глубоко в свою грешную шкуру. Но выворачивающая душу наизнанку «мелодия» трущихся на ветру друг о друга кусков кровельного железа, всегда приходившаяся на пение священника о зубовном скрежете страждущих в преисподней, доставала каждого из своих глубин и водворяла на прежнее место в тесном пространстве сельского храма. Большинство молящихся, включая отца Геннадия, пережило в погребах, подвалах и землянках тот бой за освобождение станицы от немцев, когда вышняя зелёная маковка церкви, видимая со всех окрестных хуторов, была превращена пулями и осколками снарядов в решето. Три тыловые и три мирные весны прошли, а купол всё зиял. Нет, прихожане не роптали. Ведь совершенно разбитые стансовет и правление колхоза ещё, похоже, никто не собирался отстраивать, – разместили их в уцелевших конюшне и хате главного счетовода. Ну, а батюшке станичники, получающие в колхозе горькие трудопалочки, несли исключительно продукты – кто что мог: пару яиц, луковицу, горсть кукурузы. Только Геннадий сам больше уже совершенно не в силах был переносить эту адскую музыку под сводами храма, постоянно сбивавшую его с мысли в самых ответственных местах проповеди.
А кроме Ивана Глыбы и обращаться было не к кому. В стансовет с этим не пойдёшь и с колхозным председателем, вчерашним политруком, разговор, конечно, не получился бы. Присланный в станицу за несколько месяцев до Победы прямо из действующей армии, тот сразу проявил себя на Пасху. Увидев при объезде засеваемых полей у обедавших в лесополосе баб крашенки, вежливо попросил угостить яичком. В ответ на игривое приглашение «не кусающихся» сеяльщиц отобедать вместе с ними соскочил с одноконной линейки, молча подошёл к расстеленной вместо скатерти на траве шали, наклонился не сгибая колен, и взял одну-таки крашенку. Вернулся не спеша к линейке, медленно, аккуратно уложил крашеное яйцо на металлическую подножку, чтобы не скатывалось, и, задрав ногу, резко опустил на него кованую кирзу. Под аккомпанемент звяканья стальных набоек сапога жёлтые и оранжевые крошки крутого желтка брызнули на густую придорожную траву, разбавив преждевременными одуванчиками зелень. Вскочил в линейку, схватил вожжи и так же спокойно, тихо сказал: «Чтоб я больше этого опиума для народа больше не видел», и скрылся в туче поднятой колёсами линейки над грунтовкой пыли.
Этот случай на разные лады во всей округе рассказывали до сих пор. Совпадали в смачных вариациях только «опиум для народа» и кованый кирзовый сапог. Но всем было ясно: религию пред не уважает. Вот и выходило, что идти надо к Ивану Глыбе. Тот вернулся с фронта ещё в сорок четвёртом, по-прежнему фигурой полностью оправдывая свою фамилию. Только глыбу ту война вроде как замесить пыталась. Ничего у неё не получилось, конечно, но следы своих безжалостных рук оставила, и после госпиталя вместо былой гигантской стати и ладности землякам явилась хромающая, вся состоящая из углов и шрамов человеческая громадина. Придя домой, Иван, так и оставшийся холостяком, хотя баб, согласных выйти за него, находилось хоть отбавляй, принялся за привычные с довоенных времён дела: кузню, стихи и самогонку. Которые, собственно, одно без другого и не мыслил.
2
Дощатая колхозная кузница, неведомо как уцелевшая и во время нещадных бомбёжек, и в злющую зиму оккупации, когда в печки шло всё, что могло гореть, и при освобождении станицы от фашистов, одиноко маячила теперь на совершенно разрушенном степном её краю. И раньше, до войны, про безродного кузнеца, жившего в каморке при кузне, ходили всякие небылицы. Бабы говаривали, что стихам его непонятным учит сам чёрт, появляющийся поздними вечерами из огненного горна, и что с ним-то, нечистым, Иван и распивает горилку. Причём рассказывали это те вдовушки, у которых Глыба самогон-то и брал. Самые отчаянные пацаны, время от времени снаряжавшие под покровом темноты походы под закопчённое оконце кузницы, клялись даже, что видели рогатого с Глыбой за столом, над которым возвышалась четверть с мутным содержимым, и как после распития, прерываемого громкоголосой, но неразборчивой декламацией, лохматое создание обвивало свой хвост вокруг кочерги и ныряло на ней обратно в огонь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.