ностью агрегирования статусной ренты, в свою очередь, зависящей от удаленности от вертикали центральной власти. Приобретенное в постсоветский период новое качество кланов универсально для большей части постсоветского пространства[1]. Кланы с указанными характерными признаками стали неотъемлемым атрибутом российского политического ландшафта[2].
Помимо обретения универсальности, заслуживающей исследования в контексте политического реформирования всех постсоветских независимых государств, кланы не только не утрачивают, но, напротив, в известной степени наращивают политический потенциал в республиках Центральной Азии, что, безусловно, требует особого внимания к изучению этого социального феномена.
Как и любой другой феномен, кланы и клановые сообщества не статичны. Причем глубокая трансформация характерна не только их внутреннему содержанию, но и их месту и роли в социальной организации в целом и в политическом процессе в частности. Не-тривиальность кланового феномена проявляется в исследовании его конструктивного и негативного социального потенциала, определении перспектив в ходе дальнейших преобразований общества, механизмов интегрирования или купирования негативных проявлений клановых структур в политическом процессе азиатских постсоветских республик. Одним словом, дальнейшее изучение места и роли клановых сообществ в политическом процессе центральноазиатских новых независимых государств остается академически значимым и практически востребованным.
Типология кланов раскрывается концептом латентных групп/ латентных сил, имеющих потенциал политического влияния, но не проявляющих себя в легальных институтах и практиках. Имея историко-культурные корни и в то же время объединенные общими интересами и политическими предпочтениями, кланы не могут быть идентифицированы как конъюнктурные объединения. Правильнее определять кланы гибридными латентными группами, сохраняющими традиционные черты и характеристики, опосредованные современной политической реальностью.
Кланы можно определить как герметичный неформальный институт интеграции и рекрутирования элит, основанный на отношениях родства, кумовства, землячества, ориентированный на достижение статусных привилегий и иерархизированный по потенциалу социального ресурса.
По мере обретения кланами субъектности в политическом процессе они становятся предметом политологического анализа. Спецификой клановой структуры постсоветских стран Средней Азии и Казахстана является их глубокая историко-культурная укорененность, накладывающая особый отпечаток на современный, универсальный для постсоветского пространства контент клановости. Несмотря на то что в последнее время стали появляться публикации, освещающие отдельные сюжеты, связанные с постсоветскими клановыми сообществами, в целом тема не входит в круг активно разрабатываемых политологических проблем.
Проблема кланов и клановых сообществ постсоветской Центральной Азии не является новой как для отечественной, так и зарубежной политологической мысли. Вместе с тем достаточное количество статей, посвященных исследованию этой темы, далеко не свидетельствует о сколько-нибудь существенном продвижении в ее изучении. Во-первых, большая часть работ по теме носит публицистический характер. Во-вторых, значительно подробнее описав исторические условия появления центральноазиатских кланов и объяснив их новейшую «реинкарнацию» восстановлением патриархальных институтов, «искусственно сдерживаемых в советское время», исследователи утратили интерес к клановым структурам, вместе с уменьшением активности в разработке другой темы – «демократического транзита». В-третьих, безболезненная смена политического руководства Казахстана, Узбекистана и Туркменистана, означавшая нерелевантность предположений об активной роли кланов в этом процессе, способствовала еще большему затуханию исследовательского интереса в проблематике, связанной с местом и ролью кланов в центральноазиатском политическом процессе.
Отчасти проблематика, связанная с кланами, присутствует в научных работах, посвященных современному социально-политическому процессу постсоветской Центральной Азии[3].
Казахстанский профессор М. Т. Лаумулин подчеркнул тенденцию к нарастанию особенностей центральноазиатских новых независимых государств и депривации общей идентичности, действительно объединяемой страны региона общим историко-культурным основанием. Анализируя специфику государственных институтов постсоветской Центральной Азии, М. Т. Лаумулин заметил, что сочетание парламентской формы правления с «кланово-земляческими» структурами в Киргизии стало серьезным испытанием для этой страны[4]. Еще одним важным наблюдением автора стало утверждение об обратно пропорциональной связи между силой и стабильностью центральной власти и явлением, который он определяет как «клановый регионализм» (Киргизия и Узбекистан).
Важную роль в обретении центральной властью статусности, особенно на этапе становления суверенитета, сыграло наличие природных ресурсов (углеводородов) (Казахстан)[5].
Во