в кино. Так стоил детский билет. А если уж два трояка ещё остались, то можно и на троллейбусе – в парк. Там-то есть чем заняться. И детский городок с горками-качелями-каруселями. И другой раз одинокий гость парка попросит на водном велосипеде подсобить, по прудам прокатиться. Прокат-то даёт катамаран, а второго педальщика – нет. А один – только по кругу вокруг себя может. Раздельные педали были. Теперь-то понятна эта логика. Можно остановиться с девушкой, кружить вокруг неё, а она сидит, не крутит, отдыхает.
К старшим классам – там уж, если полтинник – удалось, то тут в парке и стакан портвейна «Двенадцатого» можно было получить. Автомат, как с газировкой, но берёт не трояки, а полтинники, монеты в пятьдесят копеек. Ну, это-то не частый пир. С друзьями в важное событие только.
Таки, Михалыч вспоминал как-то историю с металлическими рублями в его городе в начале шестидесятых годов. Рубли тоже стали чеканить. Белый сплав. Но ободок монеты, гурт зовётся, кажется, был, как и у прочих монет с насечкой рёбрышками. Таксебешный. И вот – на заводе, в городе, где проживал Михалыч, ушлые работяги, вместо, чтоб клепать запчасти к комбайнам-тракторам, приспособили станок клепать металлические рубли. Понятно – в ночную смену. Возили, молва твердила, самосвалами. Та верёвочка вилась недолго. Кто успел – съел. Но рубли года с шестьдесят четвёртого пошли – прям картинка. И на гурте этом – по ребру, звёздочки и надпись «один рубль». Чтоб уж сомненьев не было.
Но это-то всё – дела минувших дней. В разные посиделки с Михалычем услышанные. Потом ещё много было разных денег-монет. И бумажки в пятьсот тысяч рублей случались. И монеты – в середине один колор, по краю – другой. Что Союз, что Россия – страна весёлая, деньгам скучать не даёт. То крупные купюры изымут, то три ноля уберут. То за рубль – шестьдесят три цента, но менять негде, да и нельзя – статья. А то – стало можно и даже было, что за бумажку в пятьсот рублей разменник больше ста долларов давал. Сотку с бледно-зелёным боком и ещё мелких бумажек с портретами в овалах. Потом, лет за восемь – изменилось. И ежли захотелось сотенную американов, то уже с десяток-дюжину тех пятисоток надо – в обменник. Тут-то и вспомнится год шестьдесят первый.
Так вот – про удивление Михалыча и его любовь. Стал он с той поры читать монеты, что заводились в его кошельке. И магнитом трогать. И информации почерпнул, коей и в многих книгах не сыскать.
Монетки-то росейские на вид с девяносто седьмого года не поменялись. Стабильность, вроде. Хоть и поменьше на них теперь дадут в торговых-то местах. Но понял Михалыч, читая обороты монет, реверсы, вроде, зовутся, что и чеканят их в разных местах по разному, и с годами металл в них – меняется. Вот и к магниту стали липнуть и птица гербовая стала вычурней. Ну, чеканят-то только в двух местах. Это в девятнадцатом веке и ранее, было, чеканили монету и в Сибири и на Урале. Чтоб не тащить медь, серебро, да и золото, тут добытое, до столиц, а потом