дело было сделано, на меня смотрело шесть мужских глаз с одинаковым выражением. Даже дед Василий почему-то выразил солидарность согласно половой принадлежности. Однако мужчины здраво оценили, что перед ними стояла молодая, хитро улыбающаяся супруга их непосредственного и грозного начальника, которая неизвестно наябедничает или нет, и не смея называть своими именами те чувства, каковые им довелось испытать, мысленно транслировали мне что-то вроде: «Ни за что не женюсь, а если женюсь, то моя баба будет спать на койке с панцирной сеткой и матрасом поверх».
Самое обидное – не для меня, но тем, кому могло и наверняка стало бы обидно, хотя мы с Герой не болтали и тётя Маша дала клятвенное обещание молчать – тонкий, воздушный, во всех смыслах распрекрасный балдахин не пережил первой же ночи.
Не знаю, может мы плохо закрепили тюль на столбах, или же Гера оказался чересчур пылким и страстным, но в любовном порыве ткань была содрана. И барахтаясь в воздушных тюлевых облаках, заставших нас врасплох, мы оба умудрились так сильно запутаться, что ещё чуть-чуть и петля затянулась бы на моей невезучей шее. Гера ругался матом громко и долго, а я после случившегося ни разу не повторила досадной оплошности. Мечтательные вздохи больше не вырывались из груди, когда я разглядывала интерьеры, предназначенные – судя по личному печальному опыту – исключительно для принцесс. Они видимо с рождения предупреждались о возможных опасностях и знали, как избежать конфуза.
Пройдя через всю комнату, я присела на мягкий стул возле туалетного столика, занимавшего место под окном. Неподъёмная тяжесть давила на плечи, мешая дышать. Я ощущала себя настолько потерянной и одинокой, что одно лишь осознание собственных эмоций ввергало в ужас. Спрятав лицо в ладонях, я до изнеможения силилась дать волю слезам, но даже эта естественная и простейшая функция женского организма дала сбой. Ни одной слезинки не выкатилось из глаз, как бы я ни старалась выдавить хоть что-то. Поэтому пришлось поднимать себя за шкирку, насилу снимать одежду, чтобы принять обжигающий душ и смыть с себя не только больничные запахи, но и растворить ледяную глыбу, сковавшую сердце.
Я только переоделась в джинсы и объёмный пуловер, как зазвонил телефон. Бросилась тут же к рюкзаку откуда раздавался звук с надеждой услышать голос мужа, дисплей высветил «Маринка». Стон разочарования сдержать не удалось, но на звонок я ответила.
– Привет, подруга. Как ты? Уже дома?
– Привет, Марин. Дома. Только из душа вышла.
– Вот и правильно. Вот и молодец. Не дрейфь. Прорвёмся. Где наша не пропадала?
В другой раз я бы рассмеялась, но сейчас бледная ухмылка походила скорее на гримасу: – Ага, наша везде пропадала. Особенно когда речь заходит о тебе.
– Да, ла-а-адно, – протянул звонкий голос, – а жизнь для чего дана? Что я, по-твоему, буду в старости внукам рассказывать? Как вязала носки перед телевизором в компании двадцати кошек?
– Не утрируй, ты и кошки