не могу в менталистике. Сама слышала, как Ячихаро меня отчитал.
– Слышала, – вздохнула она. – Этот старый хрыч занудный до ужаса. Тэхико нравом мягче. Если неясно, она будет объяснять, пока не дойдет до самого тупого. Даже Сату…
– А что Сату? – приподняла я бровь.
Мисаки захихикала:
– Ты что! Она же еле сдала каллиграфию. Насколько Сату хороша в технике рёку, настолько печальна в каллиграфии. У нее кандзи выходят мертвыми и не хотят шевелиться.
Я позабыла, о чем только думала, пытаясь понять, что из услышанного поразило больше. Что Сату в чем-то бездарна, или что кандзи должны шевелиться?
Недописанный иероглиф лукаво взирал на меня с бумажного листа. Руки буквально зачесались что-то попробовать написать. Тэхико говорила про наполнение символов рёку, так это, наверное, оно и есть?
– Встань, – попросила я.
Мисаки подозрительно покосилась на меня.
– Слушай, Аска, мне что-то не нравится твой взгляд. Обычно после такого у нас неприятности.
– Не будет неприятностей, – заверила я, плюхаясь на подушку и кладя руки на низкий столик. – Обещаю.
Иероглиф манил, притягивал, звал тысячей беззвучных голосов. Почему-то все отошло на задний план. Была только одна цель: дописать нужные черточки, вдохнуть рёку, заставить написанное заиграть светом.
Я взяла кисть, покрутила между пальцев, словно художник, обдумывающий первый мазок. Поднесла к бумаге и поставила первую точку.
И тут во дворе что-то громыхнуло.
Мисаки кинулась к окну, но я не обратила внимания. Стояла задача: дорисовать кандзи.
«Вижу цель – не вижу препятствий», – шепнул внутренний голос.
Я провела кистью вверх. Макнуть в чернила, заметить, как вспыхивают в них синие искорки, словно кто-то опрокинул в чернильницу блестки. Только вот сияют они чисто и завораживающе, никакого дешевого эффекта. Линия, еще одна линия. Закрутить хвостик, сделать пересечение ровно в том месте, где выходит короткий луч влево.
– Аска…
Мисаки что-то говорит, но я не слышу. Мне важно дописать этот кандзи и перейти к следующему. А еще – следить за дыханием: выдох-вдох, выдох-вдох, выдох… не дышать, пока закручивается линия, вдох, потом затаить дыхание, чтобы черта была идеально ровной. Потому что от исполнения зависит результат.
Сердце начинает колотиться в груди как ненормальное. В ушах шумит. Все пространство сужается до чуть желтоватого листа, на котором моя рука уже выводит второй кандзи. Чернила вспыхивают сапфировым пламенем.
Дышать становится труднее. Кажется, что кто-то просто кинул в комнату зажженную спичку, и непонятно как вспыхнула вся комната.
Но я продолжаю выводить линию за линией, мышцы руки напряжены до предела. Мисаки прикасается к моему плечу и вскрикивает, резко отдернув руку.
«Что это значит? – дико мечутся мысли. – Змея. Клан. Но вот третий кандзи я не знаю. Это что-то непонятное. Еще ощущение, что где-то видела, но где…»
Рука тем временем выписывает черты ровно и умело. В отличие от разума, она знает, что делать.
Стоит