долину. – Разве медведь где шараборит?
Нигде никого. А кобель, сделав несколько прыжков вперед, вдруг замер в напряженной позе, устремив глаза на край мари. В это мгновение из леса выкатился какой-то комочек и застыл черной точкой. Кучум медленно повернул ко мне морду, как бы спрашивая: «Видишь?» – и завилял хвостом. А комочек вдруг рванулся к нам и запрыгал мячом по мари.
– Собака, – шепотом произнес подошедший Василий Николаевич. – Откуда она взялась?.. Да ведь это Бойка! Ей-богу, она!
Действительно, к нам мчалась Бойка. Кучум кинулся ей навстречу, мать и сын столкнулись и начали лизать друг другу морды. Затем Бойка, выгибая спину, прижимаясь к земле, ластясь, приблизилась к Василию Николаевичу. Не сводя с него умных глаз, она ждала хозяйской ласки. Растроганный Василий Николаевич присел перед собакой, губы его расплылись в улыбке.
– Откуда ты взялась, дуреха? Соскучилась… – ласково ворчит он, обнимая Бойку, которая льнет к нему, лезет мордой под телогрейку.
Сколько в этих движениях доверия и преданности!
Потом Бойка бросается и ко мне, ластится, тычется в лицо, повизгивает, но уже не так горячо.
– Наши едут! – кричит Александр Пресников, показывая на лес.
По следу Бойки на марь выходят на лыжах Геннадий, за ним Улукиткан ведет караван.
– Радиостанцию везут – наверно, срочное дело есть, – говорит Мищенко, всматриваясь в приближающуюся группу.
– Знамо дело, попусту не погнали бы оленей по такому снегу, – заключает Александр.
Наконец обоз подошел к палатке. Мы поздоровались.
– Далеко ли бредете? – спросил Василий Николаевич.
– Человеку даны ноги, чтобы он долго не сидел на одном месте, – спокойно ответил Улукиткан.
– Нет, вы только послушайте! – воскликнул Геннадий. – Остановились мы километрах в двух отсюда, за лесом, оленей отпустили, снег утоптали под палатку. А Улукиткан говорит: «Однако, неладно таборимся – наши близко ночуют». – «Как это ты узнал?» – спрашиваю. «Дым, – говорит, – разве не слышишь?» Понюхал я воздух – вроде ничем не пахнет. А он ругается: «Зачем с собой глухой нос напрасно таскаешь? Давай запрягать, ехать будем». Я стал было отговаривать его: дескать, может, только показалось тебе. А он свое: «Надо ехать». Запрягли, тронулись, я впереди. Выхожу на марь, смотрю – действительно палатка стоит, дымок стелется; понюхал – не пахнет. Когда уже вплотную подошел, только тут и учуял запах дыма… Вот ведь какой старик!
– Мой нос, правильно, кругом слышит, а твой только насморк знает, – засмеялся Улукиткан и стал распрягать оленей.
– Какие вести? – нетерпеливо обращаюсь к Геннадию.
– Спросите у него, – ответил тот, кивнув головой на старика. – Поедем, говорит, к перевалу, как бы беды не случилось с нашими. Есть и неотложные радиограммы из штаба экспедиции.
Общими усилиями ставим для прибывших палатку, натягиваем антенну. Улукиткан привязывает на шею непокорным оленям чанхай – круглую палку длиной примерно в три четверти