тебя Микки! Мой маленький Микки Маус, у тебя голосок точь-в-точь как у него.
– Клупость какой! – вдруг отчётливо пропищал котёнок.
Кристина вздрогнула и удивлённо уставилась на Микки.
– Ты… ты что это, говоришь?!
– Мильх, коворю, дафай, – пискнул котёнок, – йогурт, на худой конец. А то сидит тут, турацкие клички притумывает.
– Папа! – закричала Кристина и бросилась вон из комнаты. – Папа! Котёнок говорящий!
– И что же он говорит? – поднял бровь отец, который успел переместиться на кухню вместе с бабушкой и пил чай, – не о политике рассуждает, надеюсь? Терпеть не могу разговоров о политике за столом.
– Папа, не смейся! Это правда! Я сама слышала. Он сказал: «Дай мне молочка или йогурта, на худой конец»!
Бабушка ласково улыбнулась, достала из холодильника пакет молока, а из буфета блюдечко:
– Ну, неси сюда своего кота говорящего, будем его кормить.
Когда Микки удовлетворенно зачавкал над своим блюдцем, бабушка обняла Кристину:
– Наверное, ты у меня сказочная принцесса. Ведь только принцессы из сказки могут понимать язык зверей и птиц.
– Бабушка, милая! Ты ведь поживёшь с нами ещё?
– Поживу, девочка моя, поживу. А летом ты поедешь ко мне в Вену. Хочешь? Будем гулять с тобой целыми днями, и я куплю тебе самый вкусный Захер во всей Австрии, да?
– Да, бабушка, – ответила Кристина и прижалась к старушке. Впервые за долгое время с того дня, когда мамы вдруг не оказалось дома, а потом пришли полицейские и долго всех расспрашивали, и было страшно, и грустно, и хотелось плакать, впервые с тех пор Кристине стало спокойно и радостно на душе.
– А папу мы отпустим поработать в Финляндию, да, милая? Мы ведь сильные девочки, и сами тут проживём. Ты да я, да тётя Соня…
– Да Микки! – весело подтвердила Кристина. – Я так котёнка назвала. Микки, как Микки Маус!
Микки Маус лежал возле блюдца кверху брюхом и тихонько икал. Блюдце было вылизано до дна.
Глава вторая, в которой Кристина спасает творческое наследие русских писателей
4 года спустя.
– Вообрази, дорогая! – хитро прищурившись, полушёпотом говорила старушка Одиллия Карловна своей сестре Одетте. Пожилые дамы, одетые в кашемировые пальто пастельных тонов и кокетливые фетровые шляпки, сидели на скамеечке у подъезда с таким видом, словно бы присутствовали на балу у княгини в позапрошлом веке. Было начало октября, и они наслаждались последними тёплыми и сухими осенними деньками. – Нет, только вообрази. Веду вчера класс, и только отвлеклась на эту Кулькову… mon dieu! И куда только смотрят её родители? Они что, питают иллюзию, что она станет балериной?! Нет, я вас умоляю! Я заклинаю вас! Да слепому ясно, что она быстрее научится доить корову (что, к слову, очень ей пойдет), чем будет ставить ноги хоть сколько-нибудь приемлемо…
– Прекрати немедленно! – оборвала сестру Одетта, – как ты можешь так говорить о ребёнке? Ты в конце концов ведёшь