громче всех горланил мордовские песни, подыгрывая себе на гармони. И «Умарину», и «Кавто терат», и «Луганяса келуня» – все пел. А сегодня – не угоден стал. Плохой знак. Значит, жди неприятностей.
Евгений Борисович, погруженный в свои невеселые размышления, в задумчивости вылез из машины, и вдруг кто-то больно, наотмашь, стеганул его по боку. Вскрикнув от внезапной боли, Евгений Борисович развернулся, чтобы разглядеть наглеца, и увидел, что эмку справа и слева обходит стадо коров, одна из которых, пройдя совсем близко от него, отгоняя слепня, хлестнула его хвостом. Разворачиваясь, он ступил новым ботинком в самую гущу жирной коровьей лепешки. Желая стряхнуть с ботинка теплую зеленую жижу, секретарь райкома потерял равновесие и опрокинулся на землю, унавоженную проходящим стадом. Округу огласил густой и сочный анашкинский мат:
– Ах ты! Мать твою перемать! Да я тебя!.. Да ты у меня!..
Евгений Борисович, озаренный внезапно посетившей его идеей, нацелил указательный палец Кольке в грудь и забормотал:
– Сейчас, сейчас! Ты погоди, ты не уходи, ты постой тут. Я мигом… Мне тут нужно… Я сейчас… Я быстро!
Продолжая бормотать себе под нос, Анашкин опрометью бросился в здание райкома, стрелой взлетел на второй этаж, ворвался в свой кабинет и стал судорожно крутить ручку телефонного аппарата. Благосклонность начальства можно было вернуть только чем-то из ряда вон выходящим. Например, разоблачением контрреволюционной банды или поимкой шпиона или диверсанта. А этот олух с кнутом как раз мог подойти на эту роль.
– Але! Але! Девушка, дайте Саранск. Але! Саранск?! Соедините меня с УНКВД! С кем? С управлением НКВД, я говорю! Вот дуреха…
В трубке щелкнуло.
– Дежурный, лейтенант Лемзеркин, слушаю вас.
– Але! Товарищ лейтенант, говорит первый секретарь Старошайговского районного комитета ВКП(б) Анашкин! Только что на меня было совершено покушение наймитами мирового капитала! Я весь в крови! Мне больно! Я умираю!
– Сколько их было? – вежливо и равнодушно поинтересовался голос в трубке.
– Не знаю. Я не бухгалтер, не считал. Я чудом остался жив!
– Выезжаем, – спокойно отозвался лейтенант и прервал разговор. Пошли гудки.
Анашкин выглянул в окно. На улице никого не было. Напротив райкома стояла его эмка. Вокруг нее прели коровьи лепешки. Мирно оседала пыль, поднятая недавно прошедшим стадом.
Вечером, когда стемнело, к Кольке ввалился дядя Коля. Вид у него был взволнованный.
– Давай-ка, Коля, у меня пока посидим, самогоночки выпьем.
К своей избе дядя Коля повел Кольку задами, по огородам, и, как оказалось, не зря. По улице, увязая в пыли, протарахтела энкавэдэшная эмка с потушенными фарами, на подножке которой бестолково суетился и размахивал руками неугомонный Анашкин. Должно быть, он и впрямь вошел в образ разоблачителя заговоров и ловца диверсантов.
– Ну и заварил ты, Коля, кашу. Чего натворил-то хоть? – начал старик допрос по дороге.
– Ничего