же, эти слишком веселые парубки, так невежливо обошлись с его горделивой супругой, обозвав ее даже «ведьмой». Зато сразу же отметили несравненную красоту не в меру скромной дочки его – девушки Параси…
В этом же, неповторимом солнечном мареве, маленькому Нестору соседствовали, вдобавок, и всевозможные старички и старушки, которые почти ежедневно сползались к церковной паперти храма Святой Богородицы. Они досконально знали и различали целебные свойства самых разнообразных растений и всевозможных трав.
Они одни и способны были втолковывать свои знания в головы окружающих их босоногих мальчишек, которых с утра и до самого вечера, почти незаметно для них самих, окутывают благодатные синие сумерки…
А где-то там, в той же робкой полуденной стороне, которая чудилась малышу невообразимо горячей, которую взрослые называли, вдобавок, горячим югом, простиравшимся за каменными днепровскими порогами, где была уже расположена и сама эта дивная Запорожская Сечь…
О ней, об этой Сечи, в народе повсеместно ходили самые удивительные рассказы… В окрестных селениях и на хуторах, на заросших густыми садами пасеках, часто попадались явившиеся оттуда, из этого чудного мира – матерые казаки, с седыми оселедцами-чубами на гладко выбритых, вплоть до ослепительной черноты, – черепах. Они же всегда и во всем – помогали своим захворавшим землякам-сельчанам…
Они-то как раз и владели не только неохватными знаниями о целебных свойствах различных трав, но и сами были способны заговаривать разного рода болезни. Таинственными словами избавляли людей от всяческих ран. А при помощи их, неведомых людям сил, им удавалось порою даже отодвинуть само приближение лютой, какой-то в корне неотвратимой смерти…
Вот бы, думалось иногда малышу Нестору, вот бы выведать все эти таинственные свойства всех, всевозможных растений на свете…
Вот бы избавить людей от повсеместного горя, от присущих им весьма частых хворей, а то и от самой неумолимой смерти…
Очень часто любил он прогуливаться.
А выйти на явно бесцельную прогулку деревенскому мальчишке, пусть и даже хорошо известному всему селу сыну местного благодушного священника, – было совсем нелегко. Так и казалось: вот-вот кто-нибудь возьмет да и спросит его: «А куда это ты направился, хлопец?»
Он же любил наблюдать, как за селом опускаются медленные, чрезвычайно тихие сумерки… Вот уже все вокруг облекается пока что ничуть не видимой даже, а все же весьма ощутимой, как выражаются все исключительно местные жители, – довольно легкой «полудой»…
Любил вспоминать он также, как называется то, или иное растение, да еще и притом – как оно произносится ими, совершенно по-разному…
Как зазвучит оно, скажем, в устах пожилого монаха из ближайшего к Веприку просторного монастыря, как отзовется оно в устах молодой послушницы, совсем еще не монахини даже… Как его произносит, вернее, как оно зазвучит в устах какого-нибудь перехожего пьяницы, вечного забулдыги, которого все прочие люди