ноет, что не успевает дошить платье. Я посоветовал ей запилить его булавками, всё равно на один раз. Короче, хрен знает, что у нас получится.
Макс удалился подальше от эпицентра стихийного бедствия. Он сам поражался своему спокойствию, накрывавшему его лёгкой волной блаженства. Сегодня он выступит на сцене, и больше уже ничего не надо. Макс спрятался в комнате Элис наедине с проигрывателем и записями Сальери. Где-то ближе к вечеру его всё же выволокли из укрытия.
– За нами скоро приедут. Хватай концертное барахло и возвращайся в мир живых, – сказал Герман, стоя в дверях.
– А я тут подумал: не мог Сальери отравить Моцарта, он был слишком самодостаточен для этого, – ответил Макс невпопад и пошёл собираться.
– Нет, мне кажется, что мог, но только из-за неразделённой любви, – крикнул Герман из другой комнаты.
Мыслями Макс был уже далеко не здесь, а где-то в мире своих песен. Сегодня видения столь плотно объяли его, что было трудно различить контуры обоих миров. Мир грязи и мир мёртвых цветов шли рука об руку. Оба они были отвратительны и уродливы. Но в любой красоте прозревает зерно уродства. Красота в чистом виде безлика, как лист бумаги.
– Ты сегодня что, принял чего-то? – спросил Герман, пока они ехали в машине.
Макс только покачал головой, разглядывая капли дождя, ползущие по стеклу. В окна светил город. Такой ненавистный и любимый, как слишком горькое питьё или переслащённая отрава. И он был прекрасен, как целый мир, даже с трезвых глаз.
– Знаешь, как выглядели клубы в моём городе? – начал он, не поворачиваясь к Герману. – Это был какой-то советский ДК колхозника или кинотеатр тех же годов. Место с обшарпанными стульями и стёсанными ступенями. Там всегда пахло побелкой и пылью. Этот запах было не переглушить даже сигаретами, пивом и потом. И я ходил туда, чтобы один день из моей жизни не был похож на другой. И мне было наплевать на качество звука. Я бы мог напиваться и под жужжание бензопилы.
– Тут получше. Только всё равно шлак, – ответил Герман. – Мне больше нравились клубы в Лондоне или Амстердаме.
Они снова погрузились в молчание. Машина летела сквозь вечернюю демоническую Москву, сливаясь с общим потоком разноцветного огня. Макс выводил пальцем на стекле узоры из ломаных линий. Герман гладил чехол гитары, которую не позволил запихнуть а багажник.
– Знаешь, а я всё ещё боюсь… – начал Макс.
– Выступления? – спросил Герман. – Мы все его боимся.
– Да не ссыте вы, – отозвался с водительского сиденья барабанщик, делая резкий поворот.
– Нет, я о вчерашнем, – Макс перешёл на шёпот. – Вдруг он подстерегает меня, чтобы отпилить мне ноги.
– Прекрати ты. После того, как я набил татуировку, мне снилось, что ворон выклёвывает мои глаза и относит на могилу глухого музыканта, и только потом осознаёт, что глаза ему не нужны. У каждого есть свои страхи. Они тоже должны быть источниками вдохновения, как и всё, что мы видим вокруг.
Спустя