дома и тоже поехала с нами в университет, который в 90-х был ещё институтом. Разгоралось утро, и мы, стоя в сторонке, наблюдали, как народ входит в здание.
– Смотри, Наденька, вот и преподаватели идут, и чем обезьяноподобнее, тем умнее! – сказала Нина Фоминична, указывая на группу старичков, беседующих у порога.
Мои родители не подали виду, но в машине чуть со смеху не умерли.
Перед смертью Нина Фоминична говорила единственной дочери:
– Как же я там буду скучать по тебе!
Хоронила её вся станица, но я смутно помню этот день. Помню, что шли на кладбище пешком, я несла портрет своей учительницы, и от горя у меня как-то странно немела половина лица. С тех пор прошло уже много лет. Каждый год в пасхальные дни я прихожу на её могилу, кладу поминанье, сажусь на скамеечку и спрашиваю, довольна ли она мной, правильно ли я живу. Моего друга и учителя нет на этом свете, но её улыбка и слова, строгость и нежность, величие и простота всегда со мной, всегда во мне, пока я жива. Не это ли называется бессмертием?
Глава четвёртая
Недели две назад, когда жесткий пронизывающий ветер своей проволочной щёткой драл лица прохожим и напрочь выдувал тепло из дома, в станичную группу "Куплю-продам" на ватсапп кто-то прислал сообщение: "Бессовестные люди! Не вывозите в такую стужу кошек и собак к магазину "Магнит"! Сил нет смотреть на мучения домашних животных, брошенных своими хозяевами на произвол судьбы!" А потом появились фотографии: котята в коробке, дряхлая немецкая овчарка с совершенно потухшими глазами, лежащая в траве и напрочь забытая своим собачьим богом. Я рассказала об этом семиклашкам, и вдруг одна из них со слезами, нескладно, но с душевным жаром и болью стала говорить о них, бездомных, сирых, голодных братьях наших меньших:
– У меня есть мечта: я вырасту и построю приют для животных, которых оставляют жестокие хозяева. Ведь они не хотят понять, что звери – это тоже человеки, но только в меху!
– Настя, – говорю, – у тебя благородная мечта! Я верю, что у тебя всё получится!
Кто-то из них, детей, даже бегал к "Магниту", чтобы покормить старую овчарку, но её нигде не оказалось, а вот котят разобрали. И тоска моя по Феньке, лучшей собаке на свете, после этого усилилась, перейдя в фазу душевной зубной боли: так бывает, когда в душе что-то ноет, словно больной зуб…
Лет восемь назад, когда мы с Алёной возвращались из школы, к нам пристала небольшая, но симпатичная собачка. Она семенила рядом, заглядывала нам в лица, пока я не обратила на неё внимание:
– Алён, посмотри, какие забавные у неё усы – белые, а нос чёрный!
Мы засмеялись, а у собачонки тоже задралась губа и показались острые кривые зубки.
– Да она улыбается! Вот умора!
Дошли домой весело, и я пригласительным жестом распахнула калитку:
– Заходи, если хочешь!
Собачка деликатно зашла, огляделась. Я вынесла в миске немудрёное угощение – суп с хлебом. Вылизав миску дочиста, собачка благодарно вильнула пушистым хвостом и, подбежав к воротам, залаяла по-хозяйски звонко