похожим на человеческое, да и Клодия, которая не слезала с моих рук, не превратилась в обычного ребенка, наш провожатый не обратил на это никакого внимания. Напротив, он гостеприимно улыбался, откинув в сторону портьеру, за которой перед медными поручнями ограждения стояли два кресла.
«У них слуги-люди… Ты думаешь, это допустимо?» – спросила Клодия шепотом.
«Лестат никогда не доверял таким рабам», – ответил я и посмотрел вниз: партер заполнялся, очаровательные шляпки плыли по проходам между обитых шелком кресел. Обнаженные плечи дам светились матовым блеском на балконе, в лучах газовых ламп искрились и сверкали бриллианты.
«Постарайся хоть один раз в жизни проявить хитрость и осторожность, – еле слышно прошептала Клодия, низко наклонив голову, чтобы не было видно лица. – Забудь, что ты джентльмен».
Свет потихоньку стал гаснуть, вначале на балконе, а затем и в партере. В оркестровой яме появились музыканты. Внизу длинного занавеса из зеленого бархата вспыхнул одинокий огонек. Он окреп, вырос, ярко осветил пустую сцену, и зрители растворились в полумраке, только сверкали драгоценные камни на кольцах, браслетах и подвесках. Шум в зале становился глуше, эхо под сводами повторило чей-то одинокий кашель, и наконец все стихло. В ту же секунду раздались неторопливые, ритмичные удары тамбурина, к ним присоединился тонкий, высокий голос деревянной флейты, вплетавший в резкое металлическое позвякивание бубенцов призрачную мелодию, выплывшую, казалось, из глубины средних веков. Вступили струнные, отрывистыми аккордами подчеркивая мерный звон тамбурина. Пение флейты стало громче, в нем слышались грустные, меланхолические нотки. Музыка очаровывала, влекла за собой, публика сидела притихшая, объединенная потоком печальных звуков, полных неземной красоты и гармонии. Бесшумно поднялся занавес. Свет рампы загорелся сильней, сцена превратилась в густой лес. Лучи играли на густой листве пышных зеленых крон. Сквозь деревья проступали очертания низкого каменистого берега ручейка, вода весело искрилась и сверкала, словно освещенная солнечными лучами. Весь этот живой трехмерный мир был создан мастерской рукой художника на тонком шелковом полотне, слегка трепетавшем при каждом, даже самом слабом, движении воздуха.
Отдельные хлопки, приветствовавшие появление чудесной иллюзии, переросли в бурю аплодисментов. На сцене возникла темная фигура, она быстро двигалась между стволами деревьев и, как по волшебству, очутилась в ярком пятне света. В одной руке актер нес отливавшую серебром небольшую косу, подчеркнуто демонстрируя ее публике, а другой удерживал перед невидимым лицом маску на тоненькой палочке, изображавшую ужасный облик Смерти – голый череп.
В зале раздались негромкие, сдержанные восклицания. Перед ошеломленными зрителями на опушке леса стояла сама Смерть, небрежно поигрывая своим отвратительным орудием. Моя душа отозвалась без страха, но с каким-то иным чувством, подобным тому, которое испытывали зрители, глядя на волшебное