его дочери. Хотя, если говорить откровенно, я не видел в этом какого-то особого сакрального смысла. В любом случае мне нужно быть там свежим и бодрым.
– Ой, ну какой же ты стал зануда, как с ней съехался! Кошмар! Знаешь что? А я б вот сходил. Авось там будут те симпатичные сыдкаевские подружки. Помнишь их? Ну эти, хористочки, – сладко протянул Сема, а затем вдруг резко искусственно насупился, сложил руки на столе в замок и начал родительским тоном: – Федор, как я вам неоднократно заявлял, мне крайне не нравится ваше поведение и настрой в последнее время. И все бы ничего, но премьеру отказаться отмечать – вот это уже, я считаю, перебор! А еще, между прочим, примета очень плохая. Почти как мертвяков в гробу играть. Так что все, ничего не хочу больше слышать! В этот раз отказы не принимаются. Мы едем, и точка. Расслабься! Че ты, а? Все будет чин-чинарем! Немножко посидим, чисто символически отметим, а потом ты слегка поздним вечером под легким шофе вернешься домой, выспишься и на следующий день огурцом спокойно отправишься к maman и papa своей ненаглядной. Ведь я же не уговариваю тебя забухать на неделю и никуда потом не ехать, в конце-то концов! К тому же мы и так сто лет уже с тобой не собирались! А тут и повод есть, и компания! Два из двух! Нельзя же быть таким каблуком! Тем более на расстоянии!
– Вот урод, опять за свое. Я устал уже от твоих подколок. Даже говорить ничего не буду, – пробурчал я, злобно разрезая кусок жареной курицы.
– Ну я серьезно. Поехали! Я еще кое-чего привезу с собой. Интересного. Не пожалеешь. Сорт убойнейший, – посмеиваясь, якобы тихо, но на деле чертовски громко, сказал Сема.
Девушки из отдела кадров тут же перестали болтать, повернулись в нашу сторону и начали греть уши.
– Ладно, хорош. Посмотрим. Разорался тут, – шикнул я, чуть не поперхнувшись. – Может быть, и завалимся туда на пару часов. Я уеду потом, а ты – как знаешь. Передай лучше соль, пожалуйста.
– Чувак, ну не здесь же! – еще громче выдал он и осклабился.
– Дебил. Соль дай, я жрать хочу!
После обеда мы вместе с Семой не спеша пошли на репетицию перед прогоном, куда уже потихоньку тоже стягивался народ. Она проходила в хорошо освещенном большом зале нашего театра, который вмещал в себя тысячу кресел с синей обивкой. При входе в это пустое величественное помещение приятно начинала кружиться голова. Видимо, от немного спертого воздуха, состоявшего из запаха остатков жидкости для дымовой машины, замши и легких нот паркетного дерева. Потолок зала был расписан трудящимися пролетариями, серпами, молотами, а в его центре висела большущая люстра. По бокам у лож торчали канделябры и разные лампы с закосом под девятнадцатый век. Занавес был открыт. Монтировщики уже вытащили декорации, превращающие сцену в ночной клуб двадцатых годов, а также выкатили рояль и экран, транслирующий субтитры. Чуть поодаль от этого всего расхаживал Иво Адамсон и настойчиво, с эстонским акцентом, что-то втирал Алине Владимировне, активно жестикулируя. Она, по-балетному ровная и статная, вытянулась и смотрела в зал. Было видно, как ей неприятно с ним общаться. Определенную