монашка, надевая будёновку[14] на свечку. Я про эту монашку. Мышь сало точит, и та подскочит… А тут… Не собираюсь я даже в пенсне[15] по бабским штабелям скакать. А ты хочешь, чтоб я на рукоделье сел? Горишь, гусь репчатый, согнать меня, понимаешь, на ручную стирку?.. Укатайка![16] Не пойдёть! Я мужик. И что природа мне отрубила, то и отдай!
– Да-а… Круче тебя только яйца. Выше тебя только звёзды! Ну, раз ты, обломок удачи, так… Сам выходи из штопора…
– Ты, вседорогой районный руководятел, звонишь Долбёжкину, и я культурно вылетаю из штопора. Пусть этот Раздолбёжкин срочно засылает в дурацкий «Лапоть» наряд. На-адо этого ретивика сцопать в тёпленькой постельке. Чувствительно проучить.
– В любом случае тёплую постельку уже проехали. Тебе не кажется, что твой обидчик давно уже может быть в поле? И потом, уймись ты с учёбой. Наверняка у него вагон свидетелей.
– Свидетели? Со-у-част-ни-ки! Со-об-щни-ки! Так и зарисуй! – бесновато гаркнул Дыроколов, притопнул и державно вознёс указательный палец.
Когда он во гневе стучал ногами, по дому всегда бежала канонада. А тут… Вроде грохнул от души, а звук – как в подушку сунул кулаком.
Он опустил глаза и понял, почему не было вожделенной канонады. Вместо кованых ботинок на нём желтели вельветовые туфли. И всю крайнюю силу, что в них жила, съел высокий ершистый ковёр.
Любопытный Колотилкин тоже посмотрел, куда пялился военком, и увидел тряпичные туфли. Выше шли врасширку два дутых столбика застиранных чёрных брюк. В узкий распах плащ-палатки бело пялилась полосатая рубашка.
– Чего отсматриватъ, как тот таблетолог[17] сладкие чужие бабские окорока? – свирепствовал Дыроколов. – На карте репутация главной силы гуманнейшего социализма с человеческим лицом!
Колотилкин весело прыснул.
– Это ты-то главная сила?
– А неужели ты? Хватит выёгиваться! Пока не вернёшь мне мою амуницию, я не выйду от тебя в этих своих тапочках «Ни шагу назад!»
– А я и не гоню! Не торчи колышком у стола. Садись. Поокаем за жизнь.
– Сперва позвони.
– Извини, я не вижу оснований для звонка, – одавливая, осаживая закипающий в своих недрах смех, хмуро талдычил Колотилкин.
– Слепендя! Да если вонища попрёт по району, задохнёшься и ты. Затыкай не затыкай нос. Полжизни срали, срали в один горшок и разбей? Дрючба называется!
– А чего ты сам не позвонишь?
Желваки набычились на военкомовских скулах. Кривым дубом навис над телефоном и, угрюмо спотыкаясь ногтем на диске, навертел домашний номер начальника раймилиции.
– Алё… Алё… – сонно хрипел в трубке бас. – Долбёжкин на проводе. Алё…
Дыроколов подал трубку Колотилкину.
Колотилкин ужался от неё.
Дурашливо шепнул в сторону:
– Всё равно не вижу оснований.
Вид Дыроколова не сулил ничего утешительного. «Один рыпок – и ты холодный!» Он готов был растерзать своего дружка и растерзал бы. Но он твёрдо знал, что этот первый в районе человек был ему ещё нужен и нужен только живой. И только это вязало, топило в нём звериное