такое! Так этот люмерчик все метался от одного к другому, соображал, с какого начать, вы бы видели его рожу – вот была умора! Я уж думал, он надвое порвется… И все, главное, зазря: демоны-то так и не явились за душами, видать, правду болтают, что они больше не кажут носа в наш мир…
– Эй, это похороны или цирковые гастроли? – одернул кто-то. – Проявите почтение!
Слово в отместку несколько человек впереди затянули тоскливую песню, звонко разлетевшуюся по открытой равнине. Девушка-волчица поднесла к губам гармошку и нескладно заиграла, пытаясь вторить мотиву. Позади забормотали осуждающие голоса:
– Не армия, а сборище скоморохов…
На вершине холма виднелся внушительный темный камень. Разговоры, перебранки, пение – все стихло, когда процессия взобралась по покрытому синеватой травой косогору и распределилась вокруг широкой ямы. В ее центре высился монолит, испещренный высеченными на глянцевой черной поверхности строками. Слоны подвозили телеги к краю, разворачивали одеяла и хоботами осторожно опускали тела вниз, в темные недра. Вокруг ямы пылали разноцветными огнями свечи, лежали пучки трав и цветы, уже слегка увядшие, кусочки хлеба и сладости, горстки ягод, камушки, монеты и украшения. Многие пришедшие подходили ближе, чтобы пополнить эти богатства разными мелкими предметами. Девушка-фэнри на прощание прижала губную гармошку к груди и тоже оставила среди них.
По другую сторону пронзенной монолитом ямы стоял седовласый шаот в одеянии, фасоном напоминавшем местные доспехи, но изысканней и сложнее, как если бы он занимал более высокий чин. Спустя некоторое время, когда собравшиеся воздали последние почести, а слоны выстроились за их спинами, он вскинул руки, и в яме тут же взвился высокий огонь. Погонщики глухо застучали посохами по мерзлой земле, отбивая ритм. Слоны подняли хоботы и дружно протрубили. Почти одновременно все собравшиеся сделали один и тот же жест: согнув большой и указательный палец, обеими руками приложили три пальца ко лбу, к груди, а затем развели в стороны. Никто не плакал, но на лицах была написана смиренная скорбь. Некоторые тихо переговаривались; девчонка услышала, как Оттис со вздохом сказал:
– По крайней мере, он оставался в здравом уме до последнего. Большая редкость.
– Сложно сойти с ума, когда его нет, – сострила муранка, хотя голос у нее дрогнул.
Старый шаот опустил руки и начал прощальную речь, но она была различима плохо из-за рева пламени, равнодушные языки которого плясали над ямой. Если бы Лу спросили сейчас, испытывает ли она грусть, она бы затруднилась с ответом. Скорее тем, что обуяло ее, была глубокая оторопь. Девчонка стояла в толпе странных существ, часть из которых побоялась бы назвать людьми, среди невиданных пейзажей, которые не приснились бы ей в самых невероятных снах; но в какой-то момент она отчетливо осознала одно поразительное сходство, объединяющее этот чужой, пугающий мир с ее родным миром.
Этим сходством была смерть. «Смерть, младшая сестрица, всегда одинаковая», – наверняка сказал бы Матиас.
– Он