Хромоту дочери не спрятать, как и видоизменившуюся (хотя и не так уж заметно, если быть объективным) осанку, а вот разницу в толщине ног вполне себе можно, да что там можно, – нужно, если это так и бросается в глаза. А уж, учитывая характер Инги, выросшей среди мальчишек (да каких), готовой всегда дать отпор, было просто бесполезно рассуждать на тему, что ей носить, в чём ходить и как поступать.
– Инга, сходи за отцом. Он у Георгия с Натальей, – убавляя громкость и отпустив всё недовольство в повисший осенний, но всё такой же тёплый воздух, – уже как-то отрешённо произнесла Ламара, тяжело опираясь на палку. – Всё утро у них сидит, думала, что вернулся уже. Ну, до чего они могут договориться? Дела кто за него дома делать будет? Дом-то здесь. Она вздохнула и тихо безнадёжно произнесла: «Пока здесь». Решался неразрешимый вопрос – Уезжать в Грузию или нет. Почти все уже уехали, уехали давно, многие ещё до войны, но Ламара – дочь своего абхазского народа сопротивлялась, как могла. Гурам, конечно, был грузином, соответственно, всего дети – тоже. Хотя, родился, вырос, обзавёлся семьёй он здесь, а не как уж не в Грузии. В то время национальность в паспортах писали. Так было положено. Да и правильно – национальность по отцу. Но Ламара… Ведь даже фамилию, когда замуж выходишь, не меняешь – у абхазов это так, как, впрочем и у других народов, цыган, к примеру. Считается, что твой род всегда будет тебя оберегать от всех неприятностей в новой, замужней жизни, не всегда такой уж и благополучной, это ведь как кому повезёт. Перечить мужу Ламара никогда бы не стала, сделала бы так, как он решит. И всё же…
Инга кивнула, не говоря ни слова, толкнула скрипучую, давно не крашеную калитку, когда-то ярко-зелёного цвета, которую они раньше часто так вдохновенно размазывали, именно размазывали (красить – это нудно и по-взрослому) с братьями, и вышла. Георгий жил практически на другом конце села. Ламара, подволакивая свою палку, доплелась до забора и, автоматически прикрыла брошенную Ингой на растерзание ветра калитку. Она опёрлась на старенькие доски забора (какие-то уцелели, какие-то подбил Гурам) и грустно провожала взглядом свою единственную дочь с каким-то, как ей казалось дерзким, не терпящим ни чьих возражений, именем, которая уже заворачивала на соседнюю улицу, обходя тут и там валявшиеся обломки досок и камней. И откуда те брались только? Вроде бы и убирали, как могли, около домов на улицах. Хотя ливень ведь пролил накануне, да ещё с сильным ветром. Да разве до уборки было? Практически в каждую, да что там, – в каждую семью пришло горе. Все женщины, ну разве что исключение составили самые молодые, надели чёрную одежду, чёрные колготки и, убрав волосы, повязали чёрные косынки, опустив их почти до самых бровей. Многие мужчины тоже ходили в чёрном. Начался их пожизненный траур по ушедшим сыновьям, мужьям, дочерям – всем, кого смел конфликт начала девяностых. Сколько же было загубленных жизней… «Даже разговаривать все стали будто бы тише, несмотря на присущий южный темперамент», – размышляла про себя Ламара. Мелькал на улице синий «хвост»