Лера. – Меня рассмешило высказывание вашего друга по поводу «Чёрного квадрата» – надраться в лоскуты. Ха-ха-ха! – отсмеявшись, она спросила: – А как вы относитесь к Дали?
– Честно говоря, не составил себе определённого мнения. Но скорее нет, чем да.
– А я в последнее время очень увлеклась им. У него, если так можно сказать, подсознательная живопись, причём преобладает в ней именно тёмная сторона нашего подсознания. Но она нам также близка, как и светлая, хотя мы не всегда в этом признаёмся даже сами себе. Дали, на мой скромный взгляд, как никто другой умеет показать страшное с неожиданной стороны. Именно так, как это и происходит в нашем подсознании.
Лера говорила с воодушевлением, чувствовалось, что она оседлала любимого конька.
– Вспомните наши сны, – продолжала она, обретя в лице Коптева внимательного слушателя, – как в них порой нелепо, фантасмагорично сочетаются разные не сочетаемые, казалось бы, события. Может, этот своеобразный язык снов более естественен для глубинной сущности человека? – спросила она, но не Коптева, а скорее саму себя. И сама же ответила: – Лично меня не устраивает объяснение, что какая-то часть нашего мозга во сне почему-то не заторможена и поэтому, дескать, возникают хаотические видения. По-моему сны, это некий канал в наше подсознание, канал в другой мир. Как и живопись Дали. Вообще у снов разные функции. Это и как бы подсознательное восприятие действительности, и связь с судьбой, и может быть передача информации в другой мир…
Лера перевела дух, отхлебнула давно уже остывший чай.
– Кончено, вы можете подумать, что я чокнутая. Как хотите, но мои размышления о снах меня больше устраивают, чем какие-то хилые научные объяснения на это счёт, которые, по сути, так ничего и не объясняют.
Коптев слушал рассуждения девушки с неподдельным интересом, не прерывая её горячий монолог и по ходу его вспомнил об одном странном сне, точнее даже серии снов, объяснить происхождение которых никакими разумными доводами было невозможно. О них он решил рассказать Лере позже, а пока дать ей возможность досыта выговориться. А ей, кажется, этого очень хотелось.
Девушка между тем продолжала.
– Знаете, я иной раз, когда сажусь за мольберт, сама точно не представляю, что хочу написать. Объяснить даже не могу, пишу как бы по наитию, и вдруг узнаю каких-то давно забытых людей, которых видела когда-то. Или пишу незнакомого человека, а потом вдруг неожиданно встречаю его на улице, в автобусе. И совсем не обязательно, что этот человек начнёт играть какую-то роль в моей жизни, как-то менять её, нет. Просто сам факт удивляет, я написала портрет незнакомца, а он – вот он в реальной жизни!
Знаете, я как-то написала картину с деревом жизни. Около дерева лежит лев… Между прочим, в легенде именно лев, а не кот учёный, как у Пушкина… Да, так вот, пишу льва с роскошной гривой и к своему удивлению замечаю, что вместо головы льва у меня почему-то выходит голова… Эйнштейна! Такой получился немножечко лев, немножечко Эйнштейн с туловищем льва и хвостом с кисточкой… Мне это показалось