Александр Пушкин

Капитанская дочка. Дубровский


Скачать книгу

и сказал, что уж отроду не покажу ему своих сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. «Посмотрим, – сказал он, – сдержишь ли ты своё слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу графинчик водки перед обедом. А кто эта Маша, перед которой изъясняешься в нежной страсти и в любовной напасти? Уж не Марья ль Ивановна?»

      – Не твоё дело, – отвечал я нахмурясь, – кто бы ни была эта Маша. Не требую ни твоего мнения, ни твоих догадок.

      – Ого! Самолюбивый стихотворец и скромный любовник! – продолжал Швабрин, час от часу более раздражая меня, – но послушай дружеского совета: коли ты хочешь успеть, то советую действовать не песенками.

      – Что это, сударь, значит? Изволь объясниться.

      – С охотою. Это значит, что ежели хочешь, чтоб Маша Миронова ходила к тебе в сумерки, то вместо нежных стишков подари ей пару серёг.

      Кровь моя закипела.

      – А почему ты об ней такого мнения? – спросил я, с трудом удерживая своё негодование.

      – А потому, – отвечал он с адскою усмешкою, – что знаю по опыту её нрав и обычай.

      – Ты лжёшь, мерзавец! – вскричал я в бешенстве, – ты лжёшь самым бесстыдным образом.

      Швабрин переменился в лице.

      – Это тебе так не пройдёт, – сказал он, стиснув мне руку. – Вы мне дадите сатисфакцию.

      – Изволь; когда хочешь! – отвечал я, обрадовавшись. В эту минуту я готов был растерзать его.

      Часто неверно трактуют вспыльчивость Гринёва, полагая, что он обиделся на уничижительную характеристику его стихотворчества, но на самом деле злость Гринёва связана с тем, что Швабрин позволил себе непростительную клевету в адрес Маши Мироновой: она якобы согласится прийти ночью к мужчине за «пару серег». Прекрасно осознавая, что это ложь, Швабрин все же продолжает стоять на своем и вызывает Петра на дуэль, хотя прекрасно понимает, что в этой ситуации именно он ведет себя подло. Этот эпизод показывает, что Швабрин не сделал никаких выводов из своей ссылки в Сибирь и теперь снова близок к тому, чтобы совершить ещё одно убийство.

      Я тотчас отправился к Ивану Игнатьичу и застал его с иголкою в руках: по препоручению комендантши он нанизывал грибы для сушения на зиму. «А, Пётр Андреич! – сказал он, увидя меня, – добро пожаловать! Как это вас Бог принёс? по какому делу, смею спросить?» Я в коротких словах объяснил ему, что я поссорился с Алексеем Иванычем, а его, Ивана Игнатьича, прошу быть моим секундантом. Иван Игнатьич выслушал меня со вниманием, вытараща на меня свой единственный глаз. «Вы изволите говорить, – сказал он мне, – что хотите Алексея Иваныча заколоть, и желаете, чтоб я при том был свидетелем? Так ли? смею спросить».

      – Точно так.

      – Помилуйте, Пётр Андреич! Что это вы затеяли! Вы с Алексеем Иванычем побранились? Велика беда! Брань на вороту не виснет. Он вас побранил, а вы его выругайте; он вас в рыло, а вы его в ухо, в другое, в третье – и разойдитесь, а мы вас уж помирим. А то: доброе ли дело заколоть своего ближнего, смею спросить? И добро б уж закололи вы его: Бог с ним, с Алексеем Иванычем; я и сам до него не охотник. Ну, а если он вас просверлит? На что это будет похоже? Кто будет в дураках, смею спросить?

      Рассуждения благоразумного