количестао дней. В том числе, проведённых в Берлине. Я надеялся, вдруг найдётся какая-нибудь дополнительная подсказка. Потому что на данный момент у меня в наличии имеются и часы, и дневник, а вот версий, куда Сергей Витцке мог спрятать архив – ни одной.
Насчет рисунка тоже не могу сказать, будто он радикально просветил мое сознание. Правда, надо отдать должное, у деда явно был талант. Рисовал он в шесть лет весьма неплохо. Я в прошлой своей жизни, будучи взрослым человеком, точно не смог бы, как дедуля.
На тетрадном листе он изобразил кабинет управляющего банком. Ну… Я так думаю, что это – кабинет. Стена, с висящими на ней часами; большой стол, за котором сидел мужик с достаточно упитанным лицом, высокое окно за спиной мужика – все это я уже видел.
Рядом со столом дед изобразил еще одно кресло. В кресле сидел Сергей Витцке. Естественно, вывод о личности персонажа был сделан вовсе не потому, что Алеша совсем уж являлся вундеркиндом в свои годы. Талант несомненно имелся, но все же не уровня профессионального художника. Похожести, скажем прямо, маловато. Я видел прадеда в сновидениях. Хотя, возможно, именно так отца оценивал дед.
В шесть лет все кажется иначе. Вот и Сергей на рисунке деда казался выше, плечи его выглядели шире, на голове имелась ну о-о-о-очень густая шевелюра и гордый профиль слегка навевал мысли об орлах.
В общем, мужчина с львиной гривой мало походил на Сергея Витцке, однако над его головой было написано слово “папа”. Думаю, вряд ли ребенок обозначил бы подобным образом кого-то левого.
Общая экспозиция картины идеально совпадала с тем сном, который привиделся мне в первые дни пребывания с школе. Именно такую сцену я наблюдал во сне, когда прадеду обещали сделать памятную надпись на памятном подарке.
И да, какие-то загогулины тоже имелись. Алёша действительно воспроизвёл символы, которые на первом, оригинальном варианте оставил Сергей Витцке. Другой вопрос, что лично мне они не говорили вообще ни о чем. А с Судоплатовсм встретиться так и не получилось. Но я знал наверняка, дневник надо беречь. В этом дневнике есть важная информация.
В общем, когда в первый раз мне пришлось лететь с Панасычем ради тетрадки маленького Алеши, я хотя бы понимал, во имя чего рискую. Но даже тогда полёт оставил неизгладимый след в моей душе. Я раз и навсегда зарёкся повторять сей вообще ни разу не увлекательный аттракцион. Однозначно, в новой жизни лётчиком мне не быть. И слава богу, что дед оказался разведчиком, а не каким-нибудь ассом военно-воздушных сил.
Кто же знал, что опыт придётся повторить.
Ничего не имею против самолётостроения в 1939 году, и может, они все тут большие молодцы, но у меня, пока мы добирались к Берлину, снова присутсвовало твердое убеждение, что я никуда не долечу, что самолет рассыпется прямо в воздухе.
Естественно, предвзятое отношение и отсутствие веры в инженерных гениев 1939 года – это побочный эффект жизни в более продвинутом времени. Умом я данный факт понимал, все познаётся в сравнении, но легче от этой мысли во время полёта ни