ед пультом управления (в отдельном небольшом домике без удобств между бесконечными рельсами), её профессия носила гордое название «оператор поста централизации». Для того, чтобы работать здесь Люба закончила специализированное училище. Правда, за пультом ей не разрешали работать – опыта не было, поэтому она и работала, как башмачник.
Подложив «башмаки», Люба опять вздохнула. Кому понравится такая работа? За день так натаскаешься, что к вечеру живот болит до тошноты, но на «не пыльную» работу мама вряд ли смогла бы её устроить. Маму Люба очень любила, но обижалась в душе на судьбу, которая была «злодейка» по отношению к Любе, а уж про маму и говорить нечего.
Мама Любы, Клавдия Петровна, была отмечена судьбой с самого рождения – половина её лица была тёмной, половина светлой. Огромное родимое пятно не давало покоя деревенской детворе. Клаву постоянно дразнили в детстве – «полукровка», «негритоска», «зебра», а иногда и что-нибудь совсем непристойное ляпнут. Клава никогда не терпела обид, дралась до крови, а потом обвиняла свою маму в том, что она специально покрасила половину её лица с тем, чтобы она мучилась. Мать плакала и пыталась внушить дочери, что она не виновата, дескать, Господь Бог так рассудил, отчего Клава ещё больше возбуждалась и ревела в голос, что не хочет так жить. Однако руки на себя не наложила, а после 9-летки уехала из родной деревни в город, поступила в железнодорожное училище, выучилась на приёмосдатчика – очень почётную профессию, но работать сразу ей не пришлось.
Жизнь в городе была совсем иной, чем в деревне, где все на виду и всем есть дело до всех. В городе почти никто не обращал внимания на тёмную сторону Клавдии, как не обращали внимания и на её светлую сторону, к тому времени ставшей довольно симпатичной. В компенсацию недостатка на лице природа щедро наградила её другими женскими достоинствами – всё, что должно было «выпирать» – выпирало, что должно было «выпячиваться» – выпячивалось. Когда она шла по улице, многие молодые люди пытались остановить её и заговорить, но, увидев лицо, оставляли свои попытки. Умом Господь Бог её тоже не обделил, к тому же у неё было много времени на учёбу, она окончила училище с красным дипломом и пятимесячной беременностью.
Это случилось не случайно, а преднамеренно – с целью доказать всем, что не все мужчины дураки, они видят, какая у Клавдии фигура и душа, и какая разница, что у неё на лице. К тому же в темноте вообще не видно. Отцом будущего ребёнка должен был стать не просто так – первый попавшийся мужичонка, а самый красивый парень в училище. Клавдия сумела его завлечь и увлечь так, что после его рассказов в «курилке», Клавдия стала «лакомым кусочком» для всех особей мужского пола училища, да только она им всем фиги выкручивала – мстила за прошлое невнимание. Правда, узнав, о своём отцовстве красавчик-папаша открестился, да ещё и последние экзамены на носу, распределение, по которому его родители устроили его на очень выгодную должность. Клавдия не стала добиваться правды, не требовала, чтобы он на ней женился. Справедливо рассудив, что это она сама его «окрутила», решила родить ребёнка для себя. А там – будь, что будет.
Мать её и на порог не пустила с животом – ишь, чего удумала – опозорить её на всю деревню решила! В подоле принесла! Да у них в роду никогда шлюшек не было! Вот зачем она в город подалась! Видел бы отец – царствие ему небесное! Чтобы духу твоего тут не было!
Выслушала Клавдия мать и вернулась в город. Экзамены сдала успешно, красный диплом получила. Но на работу устроиться не могла – связей не было, а в отделе кадров как увидят её живот, так тут же тысячу и одну причину найдут, почему им не нужны работники – вакансий нет. И не будет. Вот телеграмма пришла – не принимать.
Помыкалась Клавдия, помыкалась – уже бы и в декретный отпуск идти, а она, считай, на улице оказалась. Из общежития вежливо попросили, стипендии уже нет. Обратилась в органы соцзащиты – пообещали выделить какой-то мизер, да и то, если будет прописка, а так – езжайте по месту жительства, там вам всё обязаны предоставить. Клавдия – в слёзы, дескать, мать её выгнала, а она ребёночка хочет, а отец ребёночка не признаёт. Словом, стандартная история. Но, если в былые времена мать, родившая незаконнорожденного ребёнка, была изгоем, то в наше время любой ребёнок приветствуется государством. Клавдия никому не говорила, но про себя думала, что, если родится с родимым пятном, оставит ребёнка в роддоме, а если нормальный – воспитает, чего бы ей это не стоило. Нашлись добрые люди, устроили несчастную девушку уборщицей в детском саду, выделили ей там чуланчик без окна, но раскладушка и столик там помещались, а Любоньку, красивенького младенца она разместила в удобной люльке, которую поставили в чулан с незапамятных времён и забыли. Клавдия всё успевала: и полы вымыть, и горшки почистить, и картошки начистить, а когда Любонька стала подрастать, всюду брала её с собой.
Позже Любонька спросила у матери, почему она назвала её так старомодно – Люба. Клавдия ответила:
– Люба ты мне была – больше жизни тебя любила, да и по любви ты родилась.
Клавдия немного кривила душой – не по любви, а из-за упрямства, да и позабыла она, что оставить хотела ребёнка, если с пятном родится. Но Любонька была красавицей – и в отца, и в мать. В садике детвора играла с ней,