и поддает парку. Хохочет, и поддаёт…
Мы как слепые котята внизу ползаем, дверь найти пытаемся, чтобы из этой преисподней выбраться. Только глаз открыть невозможно, а на ощупь никак мы эту дверь не найдем. А от жара уже уши натурально закручиваются в трубочки, как листья в огне. Легли мы с баром на пол, щекой прижались к горячим доскам, рты открываем как рыбы снулые, задыхаемся. Акулина над нами сжалилась, спустилась тоже на вторую полку, присела, приоткрыв немного дверь. Мы, было, в ту дверь сразу вдвоём намылились, чтобы ускользнуть на свежий воздух, но куда там!
– Лежать! – прикрикнула Хозяйка.
Мы и замерли. Вот понимаем, что надо выползти, иначе всё – кранты, задохнемся. А тело ни в какую! Не слушаются нас ни руки, ни ноги. И внутри всё замерло. А в голове уже молоточки стучат.
Акулина прошла над нами в предбанник, вернулась с ковшиком холодной водицы, полила нам на головы, кое-как очухались мы с браткой. А она села над нами, ноги свои потные поставила нам на головы и говорит ласковым голосом:
– Ну что, детки мои, пришло время вас немного повоспитывать. А то, смотрю, совсем вы от рук отбились. Мысли всякие непотребные у вас завелись. Вот ты, Николаша, моё платье украсть мечтаешь, а зачем оно тебе? Да ладно б только платье! Ты ж, подлец, всё моё бельё нательное себе присвоить захотел! А ну, отвечай, чего это за блажь такая? А?
Я смотрю, а у Николаши глаза вот-вот из орбит выпрыгнут и по полу поскачут! От ужаса это. Что Акулина его тайные пристрастия так легко проведала. Я-то знаю, что он до шестнадцати лет всё в мамкины платья переодевался и у зеркала сам на себя дрочил в таком срамном виде. Я знаю, а больше никто во всем мире этого не знает! А Акулина вот легко прочитала моего брательника до самых дальних закоулков его подсознания! Срам-то какой!
Коля и без того красный как рак, стал вообще пунцовым и мычит что-то нечленораздельное.
– Не слышу, громче говори! – велит ему Акулина.
– Каюсь, матушка, есть такой грех, хотел украсть твое платье, – со стыда сгорая, отвечает брат.
– То-то же, – довольна Акулина. – Не стал врать и запираться, молодец. За это выйдет тебе скащуха.
Какая скащуха, думаю я. А Хозяйка наша вслух на мои мысли отвечает:
– А вот такая, что не запорю я его до смерти, а лишь до полного бесчувствия и то будет ему уроком, ясно?
Куда уж яснее, киваю я, а сам всё молчу, вдруг да не узнает она, о чем я на самом-то деле думаю. Да какой-то там! Всё она про нас знала с первого самого дня. Всё, вот только не всё нам говорила…
– Олежек, обращается она ко мне почти ласково, подай-ка прутик. И ногу свою с моей головы убирает. Как только ногу убрала – так и смог я на четвереньки встать и проползти до пучка розог. А иначе никак не мог даже пошевелиться – такую силу она над нами имела.
Покорно ползу, подаю ей розгу. Со свистом взмахивает она этим прутом, рассекая воздух, примериваясь как сейчас вжарит по нашим голым, скользким от пота телам. И мне опять указывает куда лечь – чтоб головой под её стопой оказался – так