шла немецкая пехота, медленно двигались лошади, запряженные в груженные доверху повозки, артиллерийские орудия и полевые кухни. Редко, не спеша, проезжали грузовые машины. Разбрызгивая грязь и тесня пехоту, по обочине проносились мотоциклы. Иногда, то тут, то там раздавались отдельные выстрелы. Заметно удаляясь, канонада уже доносилась с востока. На улице не было видно ни одного местного жителя.
Весь день, боясь выйти на улицу, просидели дома. Печь тоже не топили, неизвестность пугала. Дед Проша изредка, не раздвигая занавесок, осторожно выглядывал из окна. Вздыхал, закуривал:
– Господи, это-ж какая силища на Ленинград прет!
К вечеру у ворот дома остановились две подводы. Соскочивший с первой повозки невысокий, рыжий, немецкий солдат, деловито распахнул ворота. Уверенно зашел в дом. Не обращая внимания на хозяев, обошел все комнаты и, выйдя на крыльцо, что-то крикнул, сидящим на подводах солдатам. Те, заехав во двор, распрягли лошадей и тоже зашли в дом. У ворот остался длинный, худой немец с винтовкой за плечами. Остальные, начали затаскивать в дом какие-то ящики и вещи.
Хозяева дома ни живы, ни мертвы, стояли в углу большей половины дома и смотрели как бесцеремонно, как будто бы и нет здесь никого кроме них, ведут себя немцы. Дети жались к матерям. Дед Проша, с чувством бессилия что-то изменить, стоял, опустив свои большие натруженные руки, которые предательски дрожали. Наконец, невысокий рыжий солдат, проходя мимо них, посмотрел на деда. Остановился и выкрикнул:
– Hinaus mit dir! (Вон отсюда!)
Дед Проша посмотрел на него и развел руками:
– Гер, солдат, в это самое, не понимаю!
Тогда немец, подойдя к деду вплотную, схватил его за бороду и, потянув в сторону коридора, еще раз зло крикнул:
– Hinaus mit dir! Verstanden?! (Вон отсюда! Понял?!)
– Уразумел гер, солдат! Ферштею! – ответил испуганно дед.
Немец, отпустив деда и насвистывая какую-то мелодию, пошел дальше.
– Что он сказал?! – испуганно спросила бабушка Наташа.
Дед повернул к ней лицо, в глазах стояли слезы унижения.
– Кажись, чтоб уходили мы отсюда?! – с сомнением, тихо сказал он.
Осторожно, стараясь быть как можно незаметнее, они перешли на меньшую половину дома и сели за занавеской у печки. Рыжий немец обшарил подпол и вытащил оттуда два ведра картошки и корзину с луком. Заглянув за занавеску, где тихо сидели хозяева, знаками показал, чтобы затопили печь и сварили картошку. Через некоторое время в доме расположилось еще не меньше двух десятков солдат. Все они были в грязи и выглядели уставшими. Дом наполнился запахом немытых мужских тел и мокрой одежды. Громко гогоча, солдаты поужинали и устроились на ночлег. Одни, не снимая одежды, забрались на кровати, другие расположились прямо на полу. Дед Прокофий и женщины не спали всю ночь, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из-за занавески, лишь дети, утомленные за день, спали, прислонившись к матерям. Как только рассвело, немцы покинули дом, загрузив на подводы почти весь урожай, который хранился в подполье.
Дед