их потратил? Или положил в другое место? Или потерял? Нет, по его логике всё могла забрать только жена. Ведь ей мало поводов, за что она получает – наверняка хочет ещё отхватить и за взятые деньги. Батя подлетел к маме, на руках у которой лежала крохотная я, начал выспрашивать, куда она дела его наличные. Все мамины ответы, что она их не брала, злили отца. Он прописал ей знатного и звонкого леща и ушёл. «Серёжа, так же делать нельзя», – слышались слова от рядом сидящей бабушки.
Мама часто уходила от отца к бабке то на пару дней, то на пару недель, когда страх перед собственным мужем перевешивал боязнь родной матери. И все, все сраные случаи батя приходил со слезами на глазах, с цветами в руках и с клятвами от всего сердца, что он больше так делать не будет. Наверное, после стольких описанных историй, возникает закономерный вопрос: и на хрена она возвращалась? Не знаю. И мама не знает. Даже перечитывая эти страницы, мама поверить не может, что написанное происходило когда-то именно с ней, и сама удивляется, как она всё это пережила. Не стоит упускать тот факт, что пока она находилась в родительском доме, она продолжала чувствовать себя жертвой психологического насилия. Видимо, было сложнее выслушивать весь, мягко говоря, негатив от бабки, что, когда синяки заживали, мама хотела верить, что побои не повторятся, поэтому она возвращалась к моему отцу. Куда ещё хуже? Хуже уже быть не может! Наивная.
В один из таких случаев, когда мама ушла залечивать свои раны, она со своими родителями отправилась в соседнюю деревню, где жили родственники. Кстати, не только из-за свежих синяков появилась идея уехать на пару дней. Мама с отцом возвращались на его машине из магазина, и она увидела в салоне автомобиля пустую обертку от презерватива. Отец сказал, что её подбросили. Естественно! Больше некуда подбросить, кроме как в машину Молодого! Точно! А мама, блин, не поверила…
Батя недолго горевал и отправился за нами в эту деревню. По его словам, когда он подъехал к дому, то я бежала к нему (извините) в обосранных колготках, чумазая, но с улыбкой – ведь к папке бегу! Какой герой. Но все, кто знаком с моей мамой, знают, что она чистюля и всегда следила, чтобы я и моя одежда были опрятными. Да и к тому же мама говорит, что мне тогда было где-то полтора года, я и ходить-то ещё уверенно не умела. Есть два варианта: либо я научилась бегать и одновременно сраться при виде бати, либо он фантазёр. Ответ я оставляю за вами.
На детское пособие матери с ребёнком трудно прожить, но у мамы других денег не было. Хорошо, что мне вещи доставались от разных родственников, у которых дети уже выросли. И мама рассказывала, как хотела мне что-нибудь купить, куда-нибудь свозить, но могла позволить только одну вафельную конфету, которую перед продажей взвешивали. Отцу было плевать.
Я удивляюсь и всегда буду удивляться стойкости и стремлению мамы изменить свою жизнь в лучшую сторону. Возможно, она бы раньше ушла от отца, но в такой сложной ситуации далеко на одной уверенности в своих силах не уедешь: хочется ещё знать и чувствовать, что тебя готовы