стой, стой! – в свою очередь, перебил Паклин. – Во-первых, что касается врагов, то позволь тебе припомнить стих Гете:
Wer den Dichter will versteh’n,
Muss in Dichter’s Lande geh’n… [2]
а я говорю:
Wer die Feinde will versteh’n,
Muss in Feindes Lande geh’n… [3]
Чуждаться врагов своих, не знать их обычая и быта – нелепо! Не… ле… по!.. Да! да! Коли я хочу подстрелить волка в лесу – я должен знать все его лазы… Во-вторых, ты вот сейчас сказал: сближаться с народом… Душа моя! В тысяча восемьсот шестьдесят втором году поляки уходили «до лясу» – в лес; и мы уходим теперь в тот же лес, сиречь в народ, который для нас глух и темен не хуже любого леса!
– Так что ж, по-твоему, делать?
– Индийцы бросаются под колесницу Джаггернаута, – продолжал Паклин мрачно, – она их давит, и они умирают – в блаженстве. У нас есть тоже свой Джаггернаут… Давить-то он нас давит, но блаженства не доставляет.
– Так что ж, по-твоему, делать? – повторил чуть не с криком Нежданов. – Повести с «направлением» писать, что ли?
Паклин расставил руки и наклонил головку к левому плечу.
– Повести – во всяком случае – писать ты бы мог, так как в тебе есть литературная жилка… Ну, не сердись, не буду! Я знаю, ты не любишь, чтобы на это намекали; но я с тобою согласен: сочинять этакие штучки с «начинкой», да еще с новомодными оборотами: «Ах! я вас люблю! – подскочила она…», «Мне все равно! – почесался он» – дело куда невеселое! Оттого-то я и повторяю: сближайтесь со всеми сословиями, начиная с высшего! Не все же полагаться на одних Остродумовых! Честные они, хорошие люди – зато глупы! глупы!! Ты посмотри на нашего приятеля. Самые подошвы от сапогов – и те не такие, какие бывают у умных людей! Ведь отчего он сейчас ушел отсюда? Он не хотел остаться в одной комнате, дышать одним воздухом с аристократом!
– Прошу тебя не отзываться так об Остродумове при мне, – с запальчивостью подхватил Нежданов. – Сапоги он носит толстые, потому что они дешевле.
– Я не в том смысле, – начал было Паклин…
– Если он не хочет остаться в одной комнате с аристократом, – продолжал, возвысив тон, Нежданов, – то я его хвалю за это; а главное: он собой пожертвовать сумеет, – и, если нужно, на смерть пойдет, чего мы с тобой никогда не сделаем!
Паклин скорчил жалкую рожицу и указал на хроменькие, тоненькие свои ножки.
– Где же мне сражаться, друг мой, Алексей Дмитрич! Помилуй! Но в сторону все это… Повторяю: я душевно рад твоему сближению с господином Сипягиным и даже предвижу большую пользу от этого сближения – для нашего дела. Ты попадешь в высший круг! Увидишь этих львиц, этих женщин с бархатным телом на стальных пружинах, как сказано в «Письмах об Испании»; изучай их, брат, изучай! Если б ты был эпикурейцем, я бы даже боялся за тебя… право! Но ведь ты не с этой целью едешь на кондицию!
– Я еду на кондицию, – подхватил Нежданов, – чтобы зубов не положить на полку… – «И чтоб от вас всех на время удалиться», – прибавил он про себя.
– Ну конечно! конечно! Потому я и говорю тебе: изучай! Какой, однако, запах за собою