Где?.. Похоже, она снова дома… то есть в своем мире – вон фонарь светит: электричество! Опять к котенку и по кругу?..»
– Ты не тушуйся, милая, проходи, – женщина подтолкнула ее в спину, открывая дверь своего жилища.
Виктоша робко сделала шаг вперед и ойкнула, наступив на что-то острое.
– Да ты никак босая! – всплеснула руками незнакомка.
Она подхватила Виктошу под мышки, усадила на табурет посреди своей маленькой каморки, закатала ей джинсы. Откуда-то возник эмалированный таз с горячей водой, и хозяйка велела Виктоше опустить туда ноги. Вода была жутко горячая, но через некоторое время ноги привыкли, и девочка почувствовала, как блаженное тепло разливается по ногам и по всему телу.
Хозяйка еще несколько раз подливала в таз горячую воду из чайника, сыпала какой-то порошок и травы, осуждающе качала головой и что-то тихо ворчала себе под нос. Виктоша исподтишка наблюдала за ней. Здесь при свете такой же тусклой, как и над крыльцом лампочки, она могла ее хорошо рассмотреть. Была она совсем седая. Ее длинные волосы закручивались сзади во что-то, что должно было именоваться «пучок» или «узел», будь оно сделано так, как должно, но так как хозяйку волос, очевидно, совсем не заботило, как выглядела ее прическа со стороны, то волосы из пучка торчали во все стороны, а самые длинные, непослушные пряди постоянно спадали ей на глаза. От этого казалось, что она грозно смотрит на тебя, как противник на поле боя, зорко наблюдающий из укрытия за действиями своих врагов. Резкие глубокие морщины покрывали ее лицо и узловатые худые руки. Сбросив пальто, она оказалась в длинной латаной юбке и шерстяной кофте с разнокалиберными пуговицами, впрочем, из-под юбки выглядывала еще одна, а кофта была надета на другую да, наверное, еще и не на одну. Время от времени она доставала то одну, то другую Виктошину ногу из таза, оценивающе смотрела на нее, цокала языком и опускала обратно.
Наконец состояние ног девочки, видимо, удовлетворило старуху. Она принесла откуда-то длинные шерстяные чулки, велела надеть их и только после этого позволила Виктоше сесть за стол.
– Ну, уж ты не обессудь, красавица! Не знаю, к каким ты там разносолам привыкла, а у нас все по-простому, – говорила она, расставляя на столе миску с вареной картошкой, тарелку с селедкой щедро посыпанной луковыми кольцами, соленые огурцы и банку шпрот. Последняя окончательно доконала Виктошу. Увидев эти, такие знакомые, такие родные консервы одного из прибалтийских заводов, она залилась слезами.
– Что ты! Что ты! – оторопело забормотала старушка. – Кто тебя так обидел, милая?
– Я… я… я была… – еле-еле сквозь слезы выговорила Виктоша. – Мой брат та-ам!.. А теперь что же-е-е… Как я обратно попаду-у-у, бабушка-а-а?.. Мне брата выручать надо-а-а-а…
– Брата! – хмыкнула старуха и хлопнула ладонью по столу.
В ту же минуту комната самым волшебным образом преобразилась: место железной кровати в углу заняла старая закопченная печь, под Виктошей оказалась почерневшая от времени лавка, стол тоже постарел на сотню лет, не говоря уже о том, что на нем стояло.