мужик учился поварскому делу во Франции, проработал у Бориса Михайловича много лет, считал себя почти гением, и борщи были просто ниже его профессионального достоинства.
И вот тут уж он оторвался. Белоснежный тончайший фарфор нежно гармонировал с богемским стеклом, почти незаметная золотая нитка-искра по краю посуды лишь угадывалась, но придавала всем приборам единство, гармонию и теплое солнечное свечение. У каждого прибора стояла широкая низкая золотистая вазочка с белой пышной розой, такая же роза была вышита на батистовой салфетке, все остальные штучки – солонки, перечницы, горчичницы тоже светились легкой позолотой, и казалось, что стол освещало солнце. Лиза, даже немного ошалев от этого великолепия (она так и не успела проверить готовность), пропустила гостью вперед. Андрей, официант, отодвинул стул и Ираида села. Лиза вдруг почувствовала, что она ждет ее разрешения и не садится, потом чуть потрясла головой, отгоняя наваждение, кивнула благодарно Андрею, села сама. Ираида чуть тронула губами соломенную гладкость вина, которое плеснул ей для пробы официант, согласно кивнула и отломила крошечный кусочек ржаной гренки. Потом с отвращением глянула на белоснежное блюдо, установленное в подносе со льдом, дернула плечом и хрипло каркнула
– Макар! Иди сюда ….
Неприличная фраза повисла в воздухе, вызвав столбняк у Андрея и Нелли, его помощницы, Марк пулей влетел в столовую и, побледнев, встал перед Ираидой.
– У тебя что? Склероз? Рано, вроде. Я что, должна есть эту пакость? Я ем устрицы только запеченные. С миньонетте. Идиот!
Марк одним прыжком подскочил к столу, схватил блюдо, да так, что прилипшие к его дну льдинки градом просыпались на стол и вылетел в кухню. Ираида насмешливо проводила его взглядом, положила себе на тарелку приличную порцию омара, хмыкнула.
– Мааарк… Ишь, матерый стал. А был-то щуплый мерзавец, Макарка сопливый. Борис его из дерьма достал, обмыл и к делу приставил. А служить не умеет, нет-нет, а напакостит. Хотя, куда тебе понять, вы ж одни щи хлебаете.
Закинув в рот кусок омара, хорошо вывалянный в икре, она подмигнула Лизе, кивнув на бокал.
– Ладно, дорогая. Не теряйся, давай выпьем что ли. Нам с тобой долго вместе куковать, надо общий язык находить. А ты изменилась, детка. Постарела прилично.
Она протянула бокал, приглашая чокнуться, потом залпом выпила вино, по-мужицки крякнув.
– Ты Лизавета, много не жри, дождись устриц. Он дурак-то дурак, а устрицы готовит, как Бог. Особо соус ему удается. мы с тобой шампанского под них хряпнем. Как тебе?
Лиза кивнула, улыбнулась. Тетка, несмотря на свое нахрапистое поведение, почему-то не вызывала у нее антипатии, а так – легкое беспокойство.
Устрицы, и правда, оказались волшебными. А вот шампанское это Лизе никогда не нравилось – слишком плотное, слишком много тела. Да и пьянела она от него как-то уж слишком быстро, а кайф был тяжелый и сонный. Вот и теперь после пары бокалов и приличной порции устриц она затяжелела, сонно поднимала падающие веки, и Ираида в ей казалась то маленькой,