же такого она сделала, чтобы так тебя разозлить?
Он не ответил. Каждый раз, когда он собирался покинуть храм, каждый раз, когда подключал свое кольцо гражданина, чтобы ответить на сообщение Ахильи, в голове у него возникали осколки образов их последней встречи, вновь и вновь разжигая холодную ярость: Ахилья обвиняет его в том, что у него появились тайны, Ахилья сомневается в его намерении стать отцом. Ахилья никогда не понимала, насколько сильное давление он испытывает, исполняя обязанности Старшего архитектора. Она была права, опасаясь перемен, которые принесло его повышение. Он действительно изменился, но в этом ведь не было ничего плохого. Это было необходимо: он рос, развивался, хранил непростые тайны своего положения – один, без ее поддержки.
Бхарави правильно прочитала его молчание.
– Ничего она не сделала, да? Гнев и ярость, семь месяцев, Ираван! Ты же знаешь, она не может прийти в храм во время полета без разрешения. Поэтому ты должен был пойти к ней. А ты ее ни разу не навестил. И что она должна была подумать?
– Давай закроем эту тему, Бхарави, – прорычал он. – У нас всегда была такая модель отношений. Мы с Ахильей не такие, как ты и Тарья. Нам не нужно разговаривать друг с другом каждый час и каждый день.
– Ты серьезно? Тонкости вашего брака меня не касаются, но что-то идет не так, так что не смей даже пытаться убедить меня в обратном. Если ты вообще не видел Ахилью, возможно, нам нужно снова проявить бдительность и усилить надзор за тобой.
Ираван нахмурился. Старшие архитекторы подчинялись тем же правилам, что архитекторы Лабиринта, но и Ираван, и Бхарави уже давно игнорировали требования к надзору, который заключался в том, чтобы тщательно отслеживать материальные узы друг друга. В течение семи месяцев Ираван в самых общих чертах записывал, где он находился, и Бхарави подтверждала это, не слишком внимательно изучая эту информацию, точно так же, как и он подтверждал ее записи, что было признаком доверия друг к другу и их положению. Но теперь, когда она скрестила руки на груди и стояла неподвижно, он понял, что она не шутит и снова заставит его отчитываться за каждый шаг, как если бы он был архитектором Лабиринта.
Он постарался сохранить спокойствие на лице.
– Это не настолько серьезно. Ты слишком много читаешь…
– Неужели? – сказала Бхарави. – Я так не думаю. Я вижу закономерность. Ты был в храме на протяжении всего приступа гнева и ярости земли. Ты записался на дополнительное дежурство на посту наблюдения. Ты явно избегаешь жену. И хотя ты больше не на Диске, ты все еще траектируешь.
Ираван взглянул на руки. Кожа у него мерцала, по ней кружились лозы и лианы, образуя простой вьющийся параллакс[6]. Он вплел еще больше жасмина у себя в доме – для Ахильи, подумал он с жалостью, – точно так же, как сделал это у входа в храм, несмотря на то что это оказалось бесполезным. Но после слов Бхарави Ираван обрушил линии созвездия и прекратил траектировать. Сине-зеленые татуировки у него на руках исчезли.
– Очень хорошо, – сказала Бхарави. – А теперь выйди из Момента.
Ираван