кивнула. – Защита от перегрузки, от боли.
В её голосе звучало глубокое понимание. За прошедшие месяцы их разговоры стали более личными, более откровенными. Они рассказывали друг другу то, чего не доверяли никому другому – о кошмарах после аварии, о чувстве вины за отстранённость в отношениях с родителями, о страхе перед будущим.
– Можно спросить кое-что? – Роза отставила термос. – Что бы твои родители думали о нашем проекте? О саде, о совместной работе над экстрактами…
Александр замер, удивлённый вопросом. Впервые за долгое время он позволил себе задуматься не о научных достижениях родителей, а об их человеческой стороне.
– Думаю, – начал он медленно, – они бы одобрили практический аспект. Маме понравился бы сад. Она всегда говорила, что в растениях есть мудрость, которую мы только начинаем постигать. Отец… – он улыбнулся воспоминанию, – отец стал бы спрашивать о протоколах, о стандартизации, о контрольных группах. Но в глубине души он тоже был не только учёным. Я помню, как он восхищался красотой удачного эксперимента, словно это было произведение искусства.
Роза слушала, не перебивая, давая ему пространство для этих редких воспоминаний, не отравленных болью потери.
– А твои родители? – спросил он через минуту. – Они знают, где ты проводишь выходные?
Роза опустила глаза.
– Мы… не очень близки, – призналась она. – После аварии всё стало сложно. Они хотели, чтобы я прошла через традиционную терапию, принимала прописанные таблетки. Не понимали, почему я так погрузилась в изучение растений. Думали, это бегство от проблем.
– А это и есть бегство, в каком-то смысле, – заметил Александр без осуждения. – Но не от проблем, а от бесполезных решений. Ты нашла свой способ исцеления.
Она подняла глаза, в них светилась благодарность за понимание.
– Ты первый, кто не пытался "починить" меня. Не смотрел как на сломанную игрушку.
– Потому что ты не сломана, – ответил он просто.
Между ними повисла тишина – не неловкая, а наполненная чем-то новым, неназванным. Александр смотрел на неё и думал, как изменилось его восприятие за эти месяцы. В начале он видел её диагностически – симптомы тревоги, признаки травмы. Теперь он видел Розу целиком – с её научной педантичностью и неожиданной интуицией, с привычкой закусывать губу, когда она сосредоточена, с тем, как солнечный свет преломляется в её волосах, создавая спектр оттенков от медного до золотого.
Неосознанно, его рука потянулась к ней, пальцы аккуратно убрали прядь волос с её лица. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но оно повисло между ними как вопрос.
Роза не отстранилась. Наоборот, словно подалась ближе, её глаза широко открыты, взгляд мягкий, неуверенный.
Александр не анализировал следующий момент. Впервые за долгое время он действовал не из логики, а из чувства. Наклонился вперёд, осторожно коснулся губами её губ. Поцелуй был коротким, осторожным, словно вопрос, заданный без слов.
Когда