пожали друг другу руки. – До свиданья! У вас на третьем, говорят, новая уборщица завтра будет работать?
– Да… – Григорич замялся, хотел рассказать охраннику историю новой уборщицы, но осекся: ни к чему знать чужому для конторы человеку, охраннику, которого, как не трудно догадаться, очень интересовал вопрос о том, каким же образом сюда можно устроиться на работу уборщицей со стабильным окладом в 120 долларов и прочими преимуществами. Он покинул Николая, а тот и впрямь хотел узнать хоть что-нибудь о новой уборщице.
В женихи он к ней не набивался, ему и жены своей хватало для всех случаев жизни, особенно после аварии год назад. Но, к примеру, Бакулину так и не удалось пристроить на эту стабильную должность свою жену, сокращенную и уже поэтому готовую выполнять любую работу. Федор Иванович битых три месяца кружился вокруг начальства конторы. И к этому ходил, и к тому, и с женщинами-уборщицами речи водил. И в складчину он с первым этажом Первое мая встречал, чем удивил не только охранников, но и водителей, и уборщиц, и буфетчиц. Они догадывались о том, что он мечтает здесь обосноваться до шестидесяти лет. Они узнали о сокращении его жены. Но все они категорически заявляли: «Нам полковничьей жены не надо!» Вам-то не надо, а ему надо. А он своего добиваться привык. Он многого в жизни добился, вас не спрашивая. Он полковником стал, не имея высшего образования – для офицера сорок седьмого года рождения это все равно, что на «Запорожце» «Форд» обогнать. А он обогнал. Очень многих, имеющих даже по два высших образования. Он знает, как и кого обгонять. Он три месяца крутился волчком. Даже покрасился, чтобы моложавее выглядеть. Нет, это он, конечно же, не из-за жены покрасился, ясно. Это он о себе печется. Глаза начальству мозолит, светло рыжий теперь, но не седой! Молодой я, ребята! Сальто уже не кручу, но подтягиваюсь тринадцать, а то и пятнадцать раз. Конечно же, покрасился он из-за своих каких-то планов. А жену пробивал здесь так упорно, что некоторые женщины-уборщицы уже тосковать стали. А вдруг и впрямь пристроит. Место одно освобождается на третьем этаже. Вот беда-то! Несколько дней назад он такой гордый по конторе ходил и так прямо Николаю говорил: «На девяносто девять процентов взяли ее! Мне наш сказал. А он слов на ветер не бросает», что у Касьминова голова кругом пошла: вот бы свою сюда пристроить.
И вдруг как обухом по голове: охранников старше сорока лет меняют, в том числе и Бакулина, даже крашеного, а на третьем скоро будет работать новая уборщица. Такого удара, двойного, неожиданного, Бакулин в жизни не получал. А жизнь у него была не сладкая. И даже не горькая. Иной раз и выпить бы с тоски, а хоть и спирта, да нельзя, нужно форс держать, никому вида не показывать. Умел это делать Федор Иванович. Никто в конторе не заметил, как тяжело переживал он неудачу, даже Петр Польский, чуткий к чужим бедам, удивился: «Такой облом, а с него как с гуся вода!» Нет, не как с гуся вода. Душой-то Бакулин не черствый был. Но если уж жизнь так распорядилась, если ему обгонять хотелось хотя бы тех, кого он не мог обогнать, если у него получалось это всегда, кто же виноват-то! Не сам же Бакулин, трудяга-человек, уставной человек, от устава и прочих предписаний свыше ни на шаг?! Не виноват