с тебя сниму, – возмутился Калина. – Мир решает – не я и не ты.
– Слаб ты с кагана портки сымать, – спокойно отвечал ему сын, тут же возвеличив себя до кагана. – Я теде в числе избранных у самого неба. Аз оженился в походе. – Повел взглядом на небо, а с неба на стоявшую рядом красавицу. – Для тебя козаре. Сын был прежде. Благодари, паки дань не прошу. С меня портки снимать, что с бога: надорвешься и испустишь дух от немощи и греха.
Отец не узнал сына – его будто подменили, перед ним стоял другой и чужой человек.
– Ах ты, змей горыныч, жидовин блудливый! – гуще прежнего возмутился неожиданной и неведанной ранее сыновней дерзостью Калина, замахнулся на сына, но тот увернулся и подтянул к себе саблю.
Старик обомлел, замер, не зная, как дальше поступить, осенился мыслью, что сын за время разлуки разрушил роту, отрекся от родового закона, требующего почитания родителя, с досады махнул рукой:
– На отца слово и оружие поднял, пошел противу старейшины и рода… – передохнул от возбуждения. – Тебе, окаянному, к роду за советом надобно идти, без его благословения не быть ни князем, ни каганом, ни старейшиной, а изгоем. – Пригрозил: – Изгоним из селища нашего.
– Моя дружина и поставит. Кому противу идти? Бабам? Мужики полегли в степях. Кто с тобой? – переспросил и ответил: – У кого дружина – тот и каган. Мы град поставим как Козар, высокой стеной обнесем, торг откроем, кузнецов и купцов заведем. Придет время, с Киевом силушкой померяюсь, – уверенно передернул плечами.
– Накажет тебя Перун! – Калина был бледен, расстроен и возмущен поведением сына, отрекшегося от отца, отчей веры и Киева.
– Перед моим богом греха нет. Твой Перун не бог. Твоя кутина – пустая клеть. Нет в ней такой силы, как у моей веры. – Сотский назвал пустой клетью кутину, в которой проводились родовые обряды.
– Противу рода и Киева замыслил? – угрожающе зашипел Калина. – Перед Перуном предстанешь. Будешь просить заступиться – не заступлюсь!
Последние слова будто возымели действие, да и жена вмешалась, предупредив мужа:
– С тобой против рода и Киева не пойду, сама отчего рода, не хазарского.
Сотский отступился. Не стал дальше измываться над отцом, оставил за ним старейшинство, каганом себя впредь не называл, однако речной перевоз прибрал себе, чтобы самому кормиться вместе с охраной.
Неслыханные ранее слова будто ветром разнесло по селу, одно из них позднее вернулось в качестве очередной клички – «каган», часто с различными оскорбительными эпитетами, на которые Русь легко, охотно и обидно откликалась, в чем-то сохранив эту черту своего характера до наших дней, порой очень нецензурными, когда кто-то ущемит ее волю.
Семейный конфликт не перерос в войну. Кутину и избу пришлось делить на всех. Заботы о быте сгладили религиозное противостояние. Калина пытался вернуть сына в родовую веру, опасаясь, что слух о самозванце дойдет до Киева и его семью ждут неприятности. От того периодически предостерегал, напоминая:
– Аще Киев тебя