в старшую ступень средней школы, ни один из них уже не смел посмотреть ей прямо в глаза. Мальчики в её классе, казалось, боялись её и краснели, когда она с ними заговаривала, поэтому ей и в голову не приходило, нравится ли им то, как она выглядит или во что одета. Они были глупы, как шобла маленьких уродов.
Но стоявший перед нею хорошо одетый мужчина привёл её в трепет, задел её сердце. Ворот его белоснежной рубашки выглядывал из-под незастёгнутого синего пальто. Его рубашка, опрятная и отутюженная, была сшита, должно быть, из полиэстера, который Цзинцю совершенно не могла себе позволить. Его джемпер цвета серого риса был ручной вязки, и Цзинцю, большая любительница вязать, отметила про себя, что рисунок был замысловатым. Обут он был в пару кожаных туфель. Она скользнула взглядом по своим собственным выцветшим туфлям фабрики «Освобождение» и подумала: что ж, он богат, я из бедных, похоже, мы из разных миров.
С лёгкой улыбкой он спросил у Хуань Хуаня:
– Это и есть тётенька Цзинцю?
Обращаясь к ней, он уточнил:
– Ты сегодня приехала?
Он говорил на северном диалекте, а не на диалекте уезда или диалекте её города.
Цзинцю стало интересно, с кем он будет говорить на северном диалекте в этой округе. Её собственный северокитайский был превосходен, благодаря чему она вела радиопередачи в школе и часто её выбирали чтецом на сборах и спортивных мероприятиях. Но она стеснялась говорить на нём, так как, кроме людей из других уездов, никто им не пользовался в повседневной жизни. Цзинцю не понимала, почему с нею он заговорил именно на северокитайском. Поэтому она ограничилась коротким м-м-м в ответ.
Он спросил:
– Мой дорогой товарищ писатель приехал через Илин или через Город-на-Яньцзя?
Диалект его был просто музыкой.
– Я не писатель, – смущённо ответила Цзинцю. – Не надо меня так называть. Я приехала через Илин.
– Тогда, должно быть, ты валишься с ног от усталости, поскольку от города необходимо идти, там даже минитрактор не пройдёт.
И он протянул свою руку к ней и разжал кулак.
– Возьми конфетку.
Цзинцю увидела у него на ладони две конфеты, завёрнутые в бумажки. Они совсем не были походили на те, что можно было купить на рынке дома. Он заробела и покачала головой:
– Я не буду, спасибо. Отдайте их малышу.
– А ты уже состарилась для конфет?
Конечно! для него она была сущим ребёнком.
– Я? Вы разве не слышали, как Хуань Хуань назвал меня тётенькой?
Он засмеялся. Цзинцю понравился его смех. Есть люди, которые только шевелят мускулами на лице, когда смеются, их губы изображают счастье, в то время как глаза грустят с выражением холода и отстранённости. Но когда смеялся он, мелкие чёрточки появлялись по обе стороны его носа, а глаза смотрели чуть-чуть искоса. Смех исходил изнутри него, а не от насмешки.
– Вовсе не нужно быть ребёнком, чтобы есть конфеты, – сказал он, протягивая ей руку снова. – Бери, не