в самую душу. “Ты закончишь всю эту войну ветвью, иначе я буду сомневаться в титуле, который ты получил. Если ты не готов принять это, то откажись.”
Ее слова прозвучали как ультиматум. Она ставила меня перед выбором: либо я доказываю свою ценность как дипломат, добившись мира с Вивалией, либо я теряю все, чего достиг.
Отказываться было нельзя. Слишком много зависело от меня. Я должен был попытаться остановить эту войну, даже если это казалось невозможным.
“Я сделаю всё, что в моих силах, Канцлер,” – ответил я, чувствуя, как холодная сталь сдавливает моё сердце. Я сделаю все возможное, чтобы добиться мира с Вивалией. Но я не могу обещать, что это будет легко. Война длится уже пять лет, и недоверие между нашими странами очень велико. Нам потребуется время, усилия и, возможно, компромиссы.”
Я выдержал паузу. “И я надеюсь на вашу поддержку, Канцлер. Без вашей помощи мне не удастся добиться успеха.”
Я ждал ее ответа, гадая, что она думает на самом деле. Доверяет ли она мне? Верит ли она в возможность мира? Или она просто использует меня как инструмент для достижения своих целей?
Её губы скривились в презрительной усмешке.
“Теперь ступай и готовь переговорщиков,” – сказала Анна, отмахиваясь от меня рукой,. “Не подведи меня и Ларвению, ибо в Ларвении мы закрываем одну главу, чтобы с открытым сердцем начать новую историю перемен!”
С этими словами она вновь превратилась в статую, застывшую в вечном одиночестве. Она отгородилась от меня, от мира, от самой жизни. Будто её сердце окаменело. Она осталась одна, запертая в клетке власти, связанная по рукам и ногам грузом ответственности.
Я слегка поклонился, словно отдавая дань уважения мертвецу, и вышел из кабинета. Завывание ветра превратилось в погребальную песнь, оплакивающую нерожденное дитя надежды.
Переговорщики… Кто, черт возьми, согласится разделить со мной эту петлю на шее? Кому можно доверить жизнь, зная, что предательство – лишь вопрос времени? Кто сможет убедить вивалийцев в необходимости мира, когда все вокруг пропитано ненавистью?
Элизабет Кёлер? Её острый ум и знание придворных интриг могли бы принести пользу. Но её жажда власти и привычка играть двойную игру – это смертельный яд.
Генерал Герхардт? Он действительно верит в мир, но его репутация сломлена, а слова – ничто. Он – призрак прошлых неудач.
Астрид Лихтенштейн? Он был умен и образован и уже имел опыт переговоров с Вивалией во втором раунде
Я шел по коридору, размышляя над своим выбором. Мне нужны были люди, которые были бы преданы Ларвении, которые были бы готовы к компромиссам и которые были бы способны противостоять давлению.
Я чувствовал, как ответственность давит на плечи, словно каменная плита. От моего выбора зависела судьба Ларвении. И я знал, что обречен на ошибку.
В этот момент меня нагнал Астрид Лихтенштейн. Его голос – елейный и приторный, как сироп на могильном камне. От его любезности меня тошнило.
“Господин Штейнель, какое